Мадам Барбара была с дочерью, мадемуазель Валери, которая сразу уединилась с Бернардет в дальнем углу гостиной, и оттуда целый вечер доносились хихиканье и аханье-оханье, судя по звучавшим фамилиям, обсуждали женихов.
Я, еле живая от усталости, присела на кончик стула в дальнем углу. Руки и ноги дрожали от слабости. Весь день работала, понукаемая тёткой, почти наравне с прислугой, которая тоже пыталась давать указания с молчаливого одобрения родни. Закусив губу, делала, что велели, не смея перечить. Хотелось есть и пить, но никто не предлагал.
Наконец, осмелилась подойти к Бернардет, которая подняла на меня недоуменный взгляд. Честное слово, она смотрела на меня, как на жабу.
— Я могу пойти поесть?.. — появилась мысль пройти на кухню и перехватить чего-нибудь там.
— А кто за столом будет ухаживать за гостями? — ответила она, еще больше кривляясь перед подругой. Не было сил ни дерзить, ни спорить:
— Я вернусь очень быстро.
— Ну ла-а-дно… — протянула «сестра» и отвернулась.
А я поймала на себе немного сочувственный взгляд госпожи Валери.
На кухне, разыскав девочку-поваренка, попросила какой-нибудь еды. Та не удивилась, похоже, это было нормой. Молча принесла мне кусок лепешки с сыром и стакан молока. Я старалась съесть этот скудный ужин побыстрее, пока меня не хватились, потому что была уже не уверена, какие тут относительно меня существуют порядки.
Вернулась в гостиную вовремя — как раз послышался голос тётки, призывающей меня:
— Мадлен! Мадле-е-ен!
Подошла ближе, чтобы она меня заметила:
— Да, тётя Марион.
Она смерила меня раздражённым взглядом:
— Подай со столика нюхательный табак, сколько тебя звать можно…
Огляделась в поисках столика… А, вон он. И взяв с него шкатулку, тут же её выронила — она оказалась неожиданно тяжелой, а руки после болезни и трудного дня подрагивали от напряжения и усталости.
— Вот мерзавка! — тётка взвилась удивительно резво для своей комплекции.
Я стояла, молча ожидая своей участи. Тем временем подруги успокаивали тётушку, чтобы та не переживала из-за какой-то растяпы.
— Марион, дорогуша! Не волнуйтесь так, но сколько же можно терпеть эту пигалицу⁈ — это высказалась мадам Кларисса. Мадам Барбара тоже смотрела на меня осуждающе.
Тётя Марион обреченно взмахнула рукой и прижала платочек к глазам:
— Ах, дорогие мои — это, наверное, мой крест навсегда! Как же от нее избавишься? Всё-таки родня… Да и Бернардет очень расстроится — никто, как Мадлен, не умеет столь искусно обращаться с утюгом и кружевом, — заметив, что я всё еще стою рядом со столиком, она побагровела: