В какой-то мере утешением для меня стали визиты отца Даниила. Памятуя о том, что крестили меня как бы «авансом», я сама попросила Елену Дмитриевну найти мне более просвещенного, чем отец Паисий, духовного наставника.
Мне было неловко отрывать сельского священника от его паствы. Да и знания его, по его собственному признанию, «уже до самого дна исчерпались». Мне кажется, после этого госпожа Подорожская стала несколько мягче относится ко мне.
Отец Даниил был в возрасте, но еще крепок телом, несколько сухощав и не слишком благостен. Как-то он обмолвился мне, что до принятия сана приходилось ему служить, и после ранения он задумался, зачем живет на этом свете.
Именно эти мысли привели его к Богу. Он рассказывал мне о смысле молитв и о жизнях святых. Не стеснялся признаваться, если чего-то не знал сам, но в целом был очень образованным человеком по меркам этого времени. Более всего порицал лень и ложь, считая их первопричинами многих несчастий. Разговоры с ним были отдушиной для меня.
Однажды я робко завела речь о том, что меня ужасает рабство крестьян. Отец Даниил сказал:
— Не суди, дочь моя, со злом. Это одно из испытаний, Господом посланное. И спросит он строже не с раба, а с господина! Будь милосердна к рабам и чиста сердцем, а за тобой и другие смягчаться. Не все в нашей воле, не все…
Нельзя сказать, чтобы это примирило меня с крепостничеством, но, по сути, отец Даниил сказал мне то, что я и сама думала: «Не можешь изменить ситуацию — измени свое отношение к ней! Не приходи в ужас, а старайся исправить, что возможно!»
Большим благом и радостью стала записка от Миши, которую мне передали из дворца — муж нашел возможность послать к государыне курьера. Похоже, что писал он очень наспех, но этот чуть смятый клочок серой бумаги, даже без конверта, просто прилитый воском, принес мне столько счастья, сколько я не испытывала уже давно. Главное, что Миша был жив!
Прошло уже более трех месяцев от момента, когда я попрощалась с мужем. Он писал, что задерживается по служебной надобности, и более о службе не было никаких подробностей. Зато писал что здоров, скучает обо мне, что ему не хватает наших разговоров обо всем на свете, и что душа его тоскует о доме и встрече.
Этот клок бумаги я носила с собой постоянно. Глупый символизм, я понимала это, но мне дорого было даже то, что Миша просто держал его в руках.
Живот чуть увеличился, и я полностью отказалась от платьев с корсетами. По моим эскизам сшили несколько элегантных туалетов с лентами или поясками под грудью — рисковать ребенком я не собиралась, наплевав на моду и приличия.