Как бы мне ни хотелось обмануть свой организм, он взбунтовался с новой силой, стоило мне ковырнуть вилкой буженину, так аппетитно выглядящую на тарелке.
— Вы бледны, — голос Екатерины прозвучал без интонаций, но в ее глазах читалось легкое беспокойство. — С вами все в порядке, графиня?
— Да, — еле выдавила я из себя и глубоко вдохнув, добавила: — Немного нездоровится.
— Давайте я проведу вас на свежий воздух, — Дашкова поднялась и помогла мне встать. — Пару глотков, и вы придете в себя.
— Прошу прощения, Ваше Величество, — я смущенно склонила голову под ее изучающим взглядом, и в этот момент мне показалось, что она слегка улыбнулась краешком губ.
— Вы ждете ребенка? — Дашкова вывела меня на один из белоснежных балконов, окружавших дворец.
Вот черт! Я даже подумать не могла об этом! Забегалась, запуталась, как наивная девчонка! Это же так очевидно! Ребенок от Миши…
— Похоже… — я счастливо улыбнулась, вдыхая прохладный воздух, с легкой примесью дыма из печных труб. — Я жду ребенка.
— Поздравляю, — Дашкова удивленно приподняла брови, смеясь и мило дергая кончиком носа. — Но почему вы не сказали об этом сразу? Императрица — не зверь, и как женщина понимает такие вещи. Зачем было мучить себя?
— Мне казалось, что я обижу Ее Величество, — честно призналась я и княгиня рассмеялась.
— Какие глупости! Беременность — это не тот случай, когда нужно придерживаться этикета. Садитесь, передохните. И сейчас я позову горничную — нужно ослабить корсет.
Постепенно я стала приходить в себя. В этот момент на балкон выглянул лакей и, что-то шепнув Дашковой, тут же исчез.
— Ну вот, императрица требует вас в кабинет, — Дашкова ласково поправила выбившийся из моей прически локон. — Не смущайтесь, говорите все как есть.
Екатерина ждала меня в кабинете. И как только за лакеем закрылась дверь, сказала:
— Мне можно вас поздравить, дитя?
— Я думаю, да, — ответила я, не отводя взгляд от ее умных, понимающих глаз. — Прошу прощения за то, что испортила вам обед.
Екатерина неожиданно засмеялась приятным, глубоким смехом и, утерев глаза кружевным платком, сказала:
— Графиня, это природа. Женское естество. Что уж тут поделаешь? Ах, Апраксин! Ах, шельмец! Быстр да ловок, что сказать! Шельмец!
Я смотрела на нее и видела обычную женщину, а не холодную правительницу — ничто ей было не чуждо и следующими словами она снова доказала это.
— Люблю смородиновое желе, разведенное водой… Когда Павла Петровича носила, только им и спасалась. Кислит, а мне хорошо. А я наемся, и успокаивается всё. Давайте-ка по чашечке? А, графиня?