Его тело — в реке. Её слёзы — в подушку. Её страх — каждую ночь. Её отчаяние — когда Дион выбрал меня, а не её. Не из-за любви. А из-за долга. А потом — из-за Истинности.
Она не хотела меня убивать. Она хотела заменить меня. Потому что для неё быть отвергнутой — значит перестать существовать. Ее всю жизнь отвергали. И теперь она ненавидит меня за это.
Я посмотрела дальше. Кажется... Кажется, это она. Да! Я нашла нить её отца. Грубую. Жёсткую. Полную зависти, расчёта, жажды власти. Он не любил дочь. Он любил то, что она могла дать. Мне даже смотреть было тошно, поэтому я держала ее двумя пальцами, как дохлую крысу.
Нет. Я не стану богиней, которая перекраивает судьбы по прихоти тиранов.
Я подняла ножницы.
Они были тёплыми. Живыми. Будто ждали этого момента.
Я поднесла их к нити отца Леоноры. Та дёрнулась. Попыталась уйти. Но я не дрогнула. Я никогда никого не лишала жизни. Но сейчас я была полна решимости. И все же в последний момент я зажмурилась.
Щёлк.
Тонкий звук. Почти неслышный. Но в храме всё замерло. Даже ветер перестал шевелить пепел.
Нить чужой жизни оборвалась в моих руках.
Я ворвался в холл, как буря. С огнём в жилах и льдом в груди. — Где она?! — вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать. Голос прозвучал не по-человечески: низкий, хриплый, как драконий рык.
Джордан поднимался по лестнице, сжимая в руках пустой поднос. Дворецкий остановился. Замер. Его плечи опустились, будто он уже знал, что я приду. Что я взорвусь. Что я разнесу этот дом на щепки, если не найду ее рядом.
— Она уехала, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — К Ворринфельдам.
— Ты отпустил её? — Я шагнул ближе. Чешуя уже ползла по шее, горячая, как раскалённое железо. — Ты знал, что я запретил! Знал, что она слаба! Что каждый ей тяжело дается этот дар! Что она может умереть!
— Да, — ответил он спокойно. Слишком спокойно. — Но если бы я не отпустил… ей стало бы хуже. Не телом. Душой. Вы же знаете, господин… Совесть — самое жестокое оружие. Особенно у таких, как она. Она себе не простит, если по ее вине погибнет ребенок, а она ничего не сделает…
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Ты не имел права решать за меня.
— А вы — за неё? — дворецкий наконец поднял взгляд. В его глазах не было страха. Только усталость. И боль. — Вы заперли её, как птицу в клетке. А она… она не может не помогать. Это не выбор. Это её суть. Как у вас — защита. Как у меня — служба. Вы не можете её изменить. Только сломать.
Я замолчал. Потому что знал: он прав. Но правда — это не оправдание. Это удар ножом в то место, где уже болит. — Карета, — приказал я. — Сейчас же.