Он отпустил меня и сделал шаг к двери.
— Не выпускать ее! — послышался приказ. — Я убью того, кто ее выпустит!
Дион резко вышел из комнаты. Нет, вылетел. Словно боясь, что если останется здесь хоть на мгновенье, не сдержится.
— Я не выпущу тебя, — сказал он через дверь. — Даже если придётся приковать цепью к кровати. Даже если ты будешь ненавидеть меня каждую ночь.
Я бросилась к двери и ударила по ней рукой. Беспомощно. Бессильно.
— Джордан, — прошептала я, слыша шаги за дверью. — Джордан, милый, выпусти, а?
— Госпожа, я не могу, — прошептал голос дворецкого. — Я видел, какой ценой вам достается спасение… И я… Я хоть и люблю вас, как дочь, но здесь я совершенно согласен с хозяином. Вы уж простите…
Я уперлась лбом в дверь, понимая, что я теперь узница в собственном доме.
Я вошел в кабинет и закрыл дверь на ключ. Я даже дёрнул ручку, чтобы убедиться, что никто не сможет открыть её снаружи.
Взяв в руки маску, я почувствовал приступ ревности. И тут же швырнул её обратно на стол. Я знал, что уже вечер. Что сейчас должен прийти к ней и молча сесть в кресло. Знал, что сейчас я буду писать ей ответы на её маленькой ладошке. Но я пока не мог. Меня ещё трясло.
Я запер её. Я применил силу. Я еле сдержался. Я не в том состоянии, чтобы держать себя в руках. Сейчас я попытаюсь успокоиться, и тогда я приду к ней в комнату.
Что же я творю!
Я спрятал лицо в руках, задыхаясь от собственной ярости и собственного желания. Это тупик. Она никогда не простит меня. Никогда. Сейчас — тем более.
Но сейчас… сейчас я задыхаюсь. Я уже не могу дышать, когда она смотрит сквозь меня.
А когда она смотрит на того, кто прячется под маской телохранителя —
в её глазах — тепло.
И я завидую.
Завидую самому себе.
Под маской я — никто. Просто тень. Но именно эта тень может коснуться её щеки. Может вытереть слёзы. Может писать на её ладони, как будто мы — два нищих, делящих последний кусок хлеба. А герцог Остервальд? Он может только держать её за руку на балу, как трофей. Он может только целовать шею, где пульсирует знак, но не сердце. Он — хозяин. А тень — мужчина.
От ярости, бурлящей во мне, я схватил чернильницу изо всех сил швырнул её в стену.
Не от желания. От стыда. От того, что я — чудовище, которое пытается выглядеть человеком.
Я схватил чернильницу — тяжёлую, серебряную, с гербом Остервальдов — и швырнул в стену.
Стекло взорвалось. Чёрные брызги полетели, как слёзы. Я ведь больше не умею плакать. Я разучился.
Следом — стул. Потом — подсвечник. Потом — всё, что попадалось под руку.
Потому что боль внутри была сильнее, чем долг. Сильнее, чем гордость. Сильнее, чем имя, которое я ношу, как цепь на горле. «Остервальд». Я дёрнул ворот, словно пытаясь его ослабить. Словно это даст мне право на вдох. Я подошёл к шкафу — тому самому, что не открывал с момента смерти отца. Тут были летописи семьи и прочее, что вызывало у меня отвращение.