Надо мной вспыхнуло заклинание — ярко, бело, ослепительно. Оно ударило в стену, и штукатурка посыпалась, как снег. Затем — треск, будто кто-то ломал кости, и вспышка, от которой даже под кроватью стало светло, как днём.
Я видела сапоги. Чёрные, в крови. Потом ещё одни — уже без хозяина, болтающиеся в воздухе, когда телохранитель поднял убийцу за капюшон и впечатал его головой в стену. Хруст — короткий, влажный, окончательный. Ноги дёрнулись раз, другой… и повисли. Тело сползло по стене, оставляя за собой мокрый след.
И тут — новое заклинание. Оно ударило телохранителя прямо в руку. Я услышала, как нож звякнул об пол, и увидела, как перчатка задымилась, а кожа под ней покраснела, словно её опалили раскалённым железом.
Он не вскрикнул. Не застонал. Только втянул воздух сквозь зубы — резко, глубоко, как раненый зверь, который знает: если дашь слабину — тебя съедят.
Я чуть не выдала себя. Рот уже раскрылся, но я зажала его ладонью, впиваясь ногтями в щёку. «Не дыши. Не шевелись. Не смотри», — приказывала себе, но глаза не слушались. Они цеплялись за каждое его движение — за то, как он схватил третьего за горло, как повернул ему голову, как тот рухнул без единого звука.
Потом — тишина.
Страшная, густая, пропитанная запахом крови и гари.
И в этой тишине — глухой стон. Не крик. Не рык. Просто боль, вырвавшаяся вопреки воле.
Я выползла из-под кровати на четвереньках, дрожа всем телом. В комнате лежали трупы. Один — лицом вниз, другой — у стены, третий — у самого камина, с перекошенным ртом и остекленевшими глазами. Остальные возле окна. Ровно там, где их настигла смерть. Даже на стекле были кровавые брызги.
А посреди всего этого — он.
Стоял, сгорбившись, одной рукой сжимая плечо, другой — упираясь в спинку кресла. Его могучее тело дрожало, будто внутри него бушевал ураган. Кровь сочилась из-под перчатки, стекала по предплечью и капала на пол — тяжело, медленно, как часы, отсчитывающие последние секунды.
— Вы… вы сильно ранены? — прошептала я, и голос дрогнул, как струна перед обрывом.
Он не ответил. Только взглянул — или, вернее, повернул маску в мою сторону. И в этом движении было столько боли и упрямства, что мне стало душно.
Я бросилась к нему, забыв всё: и то, что он чужой, и то, что он молчит, и то, что он сидел в этом кресле, как хозяин, а не слуга. Что меня раздражало неимоверно.
— Сядьте! — приказала я, хотя в голосе не было власти, только мольба.
Я усадила его в кресло сама, отодвинув его руку от плеча, но он снова прикрыл рану рукой в перчатке.
— Дайте посмотреть! — выдохнула я, и пальцы дрожали так, что казались чужими. — Вы же не можете молчать! Вы же человек!