Вчера они закапывали картофель, а сегодня пришла пора его откопать, чтобы собрать в огромные мешки и отнести к огромным печам. Завтра его испекут, десятую часть съедят и отнесут через неделю угли обратно, чтобы закопать в землю. Каждый раз съедобного оставалось все меньше, все меньше углей напитывались пылью, и если две тысячи смен назад нужно было оставлять две трети, то сейчас — девять десятых.
Через полчаса бабы на поле затянули песню:
— Черный ворон, что ж ты въешься…
Под песню стало работаться чуть веселее, они откапывали вчерашние клубни, кидали в мешки, иногда смотрели друг на друга, пытаясь отыскать искру света в глазах.
— Между Землей и небом — война…
На перерыве они сели в овраге, стали жевать сухари, запивая пылью.
— Что там? — вдруг спросила Мариша. — Там, за речкой, за черным лесом, за горизонтом?
— Другой Колхоз, — сказала Светлана.
— Ты была там?
— Нет, там никто не был, — раздраженно ответила Ленка, влезая в разговор.
В ее смуглых, как уголь, волосах застряли пылинки.
— Даже Председатель?
— А тебе какое дело, куда он ходит? Да и почем мне знать!
Бабы в овраге засмеялись — хриплым, прокуренным смехом.
— Как не знать, когда к тебе, Галка, каждую ночь Председатель ходит!
Галка вмиг покраснела, да что покраснела — побагровела.
— Уж да, Председатель Ленку ой как любит! Каждую ночь привечает!
В руке Галки сверкнула бледным отражением неба совковая лопата.
— Я тебя, сучку, сейчас разрублю! Завидно тебе, что ли? Ты хоть знаешь… знаешь…
Слова застыли у нее на губах, словно кто-то рукой зажал ей рот.
Лопата упала в землю, Галку стало корчить в судорогах, а все бабы вернулись к привычным делам.
Мешки полнились черными червивыми клубнями, затем, наконец, подгонали клячу, потерявшую челюсть еще в прошлом месяце, закинули в телегу мешки. Отвезли мешки к печам и ушли обратно, в поле.
Через двадцать часов небо погасло, и на небе зажглась Звезда. Это была единственная звезда на небосводе, но глаза Мариши быстро адаптировались к почти полному мраку, выделив далекие огни у колхозных бараков и изб.
— По домам! — крикнули бабы.
Рабочий день Мариши закончился, но кому-то предстояло еще топить печи и жечь на них картофель, чтобы колхозу было чего есть.
Мариша пошла на огни, и постепенно красные точки превратились в зияющие рты печей и тусклую редкую гирлянду ламп вдоль единственной улицы. По улице тихо, бесшумно прошел пес — облезлый, с бельмами на глазах. Его лапы, казалось, почти не касаются земли.
На душе слегка полегчало, когда Мариша прошла мимо бараков, вспомнив, каково это — спать в одном помещении с кучей баб, больных, кривоногих и слепых, и как хорошо, что ее за примерное поведение перевели в избу.