К вечеру я закончила все дела. Развесила бельё на сушилке, вымыла коридор и накрыла стол на двоих.
Ноги гудели, спина болела, ладони покраснели. Я заварила чай и, наконец, позволила себе сесть.
Меня трясло. Не от работы – от ожидания.
Я поймала себя на том, что смотрю на дверь, как собака, оставленная хозяином дома. Его взгляд, оценивающий всё, что я сделала.
Жду. Хочу, чтобы он пришёл. И одновременно – чтобы он никогда больше сюда не возвращался.
Больше всего на свете я боялась не того, что Дёмин придёт домой и начнёт использовать меня по назначению – трахать в извращённой, грубой форме, а того, что он сообщит мне о смерти папы.
Папа, пожалуйста, очнись. Потому что я не знаю, что делать. Я вообще ничего не знаю.
20. Женя
Дверь щёлкнула тихо, но я всё равно вздрогнула.
Он пришёл.
Я выскочила в коридор, как птица, которую спугнули.
– Живая? – спросил Дёмин, как будто надеялся, что нет.
– Как там папа? – умирая от страха за него, первым делом спросила я.
– Пока без изменений. В сознание не приходил, – ответил Дёмин, и мне стало чуточку легче оттого, что папа всё ещё жив, хоть и в коме.
Он протянул мне мою спортивную сумку и прошёлся по квартире, обводя взглядом всё, что я сегодня сделала: чистая кухня, вымытый пол, мешки мусора в прихожей. На сушилке для белья выстиранные вещи, накрытый к ужину стол.
Я ждала оценки, взгляда, фразы – хоть какой-то реакции. Но он только кивнул едва заметно. Как будто так и должно быть.
– Там твои вещи, – сказал он, кивнув на сумку в моих руках.
У меня подскочило от радости сердце. Родные футболки, свитер, мои трусики, косметика...
Боже, я почти расплакалась, когда увидела всё это. Хоть что-то моё, родное. Кусочек нормальной жизни, который вдруг появился в этой ужасной квартире.
– Спасибо – выдохнула я. – Я очень тебе благодарна. Правда.
Но Глеб будто этого не услышал. Он протянул мне пакет. Брендовый, дорогой, плотный, с чем-то мягким внутри. Я взяла его осторожно, боясь даже заглядывать внутрь. Я по надписи определила, что это за магазин. Внутри что-то явно не из моих вещей.
– Переоденься, – сказал Глеб, будто отдавал приказ солдату. – В это.
– Что это?
– Твоя новая униформа.
И усмехнулся.
Униформа? Какая ещё униформа?
Глеб не стал ничего объяснять. Он просто повернулся и направился в ванную, снимая по пути пиджак и рубашку. Потом исчез за дверью, и я услышала, как включается вода.
А я стояла с пакетом в руках, будто он жёг мне ладони.
Страх, удивление, злость – всё разом.
Когда я, наконец, решилась открыть пакет, ткань выскользнула наружу.
Я охренела. Это это не одежда. Это не бельё. Это даже не просто «что-то милое».