– Выпей, – протянул он мне стакан. – Легче станет.
– Я не пью водку, – упрямо заявила я.
Хочет меня напоить, чтобы я стала покладистее, раскрепостилась, чтобы потом трахнуть? Так предсказуемо... И мерзко.
– У тебя шок. Сними напряжение, или впадёшь в депрессию. А там и до психушки рукой подать. Мне тут суицидники на хуй не упали. Нянчиться с тобой у меня нет времени, как и желания. Пей, или я тебе силой в глотку залью.
Я больше не спорила. Взяла у него стакан и выпила всё залпом. Водка обожгла все внутренности, заставив меня закашляться. Дёмин любезно протянул мне солёный огурец, и я схрумкала его также молча.
Мы ели в тишине. Дёмин не смотрел на меня, уставившись в свою тарелку. Я украдкой изучала его лицо, ища в нём хоть какие-то зацепки, хоть малейший намёк на то, что происходит у него в голове. Но его лицо было каменной маской. Красивой, но абсолютно непроницаемой.
Через какое-то время он подлил мне ещё водки. Вторая порция уже зашла легко.
Вот так люди, наверное, и спиваются?
Нет, я не была ЗОЖницей. Могла выпить шампанского или коктейль какой-нибудь. Но чтобы водку...
Вдруг я почувствовала, что мне стало тепло и так захорошело, что даже аппетит разгорелся. Давно не ела с таким удовольствием, как сейчас.
Дёмин вообще молотил всё подряд, словно машина. У него с аппетитом точно проблем не было.
– А теперь, – он отодвинул от себя пустую тарелку. – Рассказывай. Всё, что помнишь. Начни со вчерашнего вечера.
– Я не вспомнила ничего нового. Может, позже меня допросишь? – почти взмолилась я, потому что понимала, что толку от моего рассказа никакого.
– Мне нужна информация к утру. Любая. Сосредоточься и начинай!
15. Глеб
Она сидела напротив, сжав пальцы в слабый, белый от напряжения замок. Казалось, этим жестом она пытается удержать от полного распада всю свою старую жизнь – жизнь капризной принцессы, для которой мир был дорогой игрушкой. Сейчас эта игрушка разбилась, а она сама выглядела так, словно кто-то вытряхнул из неё весь воздух, всю спесь и наглость, оставив лишь тонкую, хрупкую оболочку. Растрёпанные влажные волосы, которые она судорожно, детским жестом, пыталась заправить за уши. Глаза – огромные, затуманенные шоком и страхом.
Она вздрогнула, услышав мой голос, но собралась, втянув воздух.
– Я постараюсь, – прошептала она, и в этом звучала не надежда, а отчаянная попытка быть хорошей девочкой в надежде на снисхождение.
Я уже видел, что постараться ей будет не просто сложно – мучительно. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, будто ныряла в ледяную и мутную воду своих воспоминаний, и начала.