Запястье становится свободным, но я почему-то чувствую себя только более уязвимой.
Я тру пальцы, пробую вернуть чувствительность, Глеб смотрит, как я шевелю рукой. Смотрит слишком внимательно, слишком долго.
И я замечаю то, что не должна замечать. Его взгляд скользит по моей футболке, опускается на грудь.
Футболка тонкая, я без бюстгальтера. Материал натянулся, почти не скрывая торчащие соски.
Живот сводит, мышцы под кожей дрожат. Мне должно быть мерзко, должно быть стыдно. Но внутри меня какое-то отупение.
– Ты слушаешь меня? – его голос прорезает туман.
Я моргаю. Он ждёт.
– Да извини.
– С этого момента ты живёшь здесь, – говорит он спокойно, словно обсуждает прогноз погоды. – Ты выполняешь мои инструкции. Не споришь, не дерзишь, не выёбываешься. Никуда не лезешь, ничего не трогаешь, в мою комнату не заходишь.
– Хорошо – шепчу я. – Мне нужны вещи. Я не могу ходить вот так. Привези мне бельё, одежду. Хоть что-нибудь.
Он просто кивает, не меняя выражения лица.
И этого короткого кивка хватает, чтобы внутри меня что-то болезненно дёрнулось. Как будто я попросила не одежду, а позволение дышать.
Мы завтракаем молча. Я ем бутерброд, который он кинул на тарелку. Хлеб сухой, сыр жёсткий, но я проглатываю без вкуса.
Дёмин сидит напротив, пялится на меня не скрываясь. Как я держу стакан, как дрожат мои пальцы, как я отвожу взгляд, чтобы не смотреть на его волосатую грудь. Я чувствую себя добычей под прицелом, но разве я могу ему перечить?
– Еды в холодильнике достаточно, – говорит он. – Уберёшься и приготовишь ужин.
У меня начинается паника.
– Я не умею готовить. Совсем.
– Учись. У тебя весь день свободен.
Я хочу что-то возразить, но он уже поднимается. Надевает форму, становясь снова майором, а не мужиком в спортивках с растрёпанными волосами. Берёт ключи, идёт к двери.
– Дверь открывается ключом, так что не пытайся сбежать, – информирует он меня.
– Погоди, ты что, меня запираешь? А если пожар начнётся? Хочешь, чтобы я сгорела заживо?
– Мне похуй, – бросает он и уходит, щёлкнув замком с той стороны.
Я остаюсь одна в этой страшной квартире. Тут каждый звук, как удар по нервам.
Мне предстоит убираться здесь, готовить, ждать его. Слушать его голос, чувствовать его взгляд и член.
И ждать новостей о папе.
Меня тошнит, и очень-очень страшно, но сделать я ничего не могу.
17. Глеб
Юльку я услышал раньше, чем увидел. Каблуки. Короткие, резкие удары по пустому коридору. Так она всегда заходила – как будто не в чужой кабинет, а к себе домой.
Дверь распахнулась без стука.
– Три года прошло, а у тебя всё по-старому, – констатировала она, даже не поздоровавшись.