Рык, тихий и жалобный, донёсся из угла. Гром. Он ворочался на своём пледе, беспокойный, чуткий к моему отчаянию. Я подползла к нему на коленях, ощущая леденящий холод пола сквозь тонкую ткань пижамы. Он ткнулся мокрым носом в мою ладонь, завилял хвостиком.
– Тише, малыш, – прошептала я, и голос сорвался на надтреснутый шёпот. – Тише, солнышко всё хорошо.
Ложь. Горькая, сладкая, необходимая ложь. Его тёплое, живое дыхание на коже было невыносимым контрастом с холодом внутри меня. Он верил. Он любил меня безусловно. А я я была тем, кому нельзя верить.
Я проплакала, кажется, вечность. Время потеряло смысл, растянувшись в долгую, мучительную ночь. Когда слёзы иссякли, осталась пустота. Тяжёлая, как свинец, холодная, как этот пол. Она заполнила каждую клеточку, вытеснив даже страх. Осталось только одно – ясное, отточенное, как лезвие, решение.
Ждать нельзя.
Эти два дня, о которых говорил Глеб, – ничто. За ними звонок в дверь, чужие голоса, холодные пальцы браслетов на запястьях.
43. Женя
Было ещё кое-что. Что-то более страшное, чем тюрьма. Зависимость. От него. От Глеба.
Мне было стыдно в этом признаться, но это была правда. Я начала жить в ритме его шагов. Ловить интонации в его голосе. Тайно радоваться, когда он был в одной комнате со мной, потому что его присутствие жёсткое, опасное, непредсказуемое делало хаотичный мир хоть сколько-то структурированным. Он был моим тюремщиком и моим единственным якорем. И это душило сильнее, чем любые стены.
Если я останусь, я сломаюсь. Начну цепляться за него, как утопающий за соломинку. А он он привык всё решать. Рано или поздно он решит и за меня. И я, возможно, даже скажу ему «спасибо».
Шаги на лестнице. Тяжёлые, уверенные. Я мгновенно метнулась к кровати, нырнула под одеяло, отвернулась к стене и замерла, изображая глубокий сон. Дверь открылась.
Он вошёл. Воздух в комнате наполнился его энергией, запахом ночи, мороза и коньяка. Тяжёлым, дурманящим ароматом власти и усталости. Он сбросил одежду небрежно, ткань шлёпнулась о стул.
Потом вес матраса прогнулся под его телом, и я почувствовала, как он замер, глядя на мою спину.
Я лежала, затаив дыхание, притворяясь спящей, каждый мускул напряжён до дрожи.
И тогда его рука, грубоватая и тёплая, осторожно легла на мой бок поверх одеяла. Не хватка, не требование. Скорее, проверка. Признание факта моего существования здесь, в его пространстве. Потом он медленно придвинулся, его тело, большое и тёплое, прижалось к моей спине. Его дыхание, согретое коньяком, коснулось кожи у меня на затылке.
– Моя девочка – прошептал он так тихо, что слова почти потерялись в шелесте постели. В них не было ни сарказма, ни привычной жёсткости. Только глухая, почти неуловимая нота чего-то, что я не осмелилась назвать нежностью.