– Он уверен, что это она, – продолжил Глеб, и каждое слово падало в тишину, как тяжёлая капля.
Мои пальцы едва держали стакан воды. Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять головокружение. Уверен? Папа уверен?
Какая же я была дура. Наивная, вечно ждущая чуда девочка. Я в самых потаённых уголках души, рисовала картинку: папа открывает глаза, хмурится от яркого света, его взгляд находит меня, и в нём вовсе не обвинение, а облегчение, радость, счастье. Он берёт мою руку в свою большую, шершавую, всегда такую тёплую и говорит: "Доченька, я так рад тебя видеть. Моё солнышко..." И всё встаёт на свои места. Кошмар рассеивается.
Я ждала этого, как семилетний ребёнок ждёт Деда Мороза, отчаянно веря в чудо, уже зная, что его не бывает.
До меня долетали другие обрывки фраз, но я больше не вникала в смысл. Согнулась, прижав ладонь к животу, где зашевелилось что-то холодное и живое – чистый, неразбавленный ужас. Папа не просто меня обвинял. Он хотел меня уничтожить, стереть, вычеркнуть из жизни.
А если он прав? Если внутри меня живёт кто-то, кого я не знаю? Кто способен на то, чтобы убить?
Это было хуже любого обвинения. Хуже следователя, камер, приговора. Это был внутренний враг. Абсолютная тьма в памяти.
Я помнила ужин с болезненной чёткостью: улыбку Светки, слащавую, как сироп, её протянутые руки с чашкой чая. Помнила папин взгляд поверх очков – усталый, отстранённый. Помнила, как внутри всё закипало от этой отстранённости, оттого, что он снова смотрел на неё, а не на меня. Помнила ссору на кухне. Его обидные слова, холодные и острые, как осколки льда: "Вечно ты всё портишь. Я устал от твоих выходок."
Помнила, как злость, горькая и знакомая, поднялась комом в горле. Как я что-то крикнула. Что именно – стиралось. Потом – обрыв. Чёрный, бархатный, абсолютный занавес.
Если я не помню Значит ли это, что та Я, та, что живёт в темноте, могла? Могла поднять руку? Могла взять тяжёлый, холодный нож? Могла
Я замерла, боясь даже моргнуть. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук эхом разносится по всему дому.
Значит, я могу и Глеба также... Или Грома? Правильно Глеб делал, когда пристёгивал меня наручниками к батарее. Он тоже понимал, что я чудовище.
Я развернулась и побежала наверх, не чуя под собой ног, прижимая кулак ко рту, чтобы заглушить рыдания, которые рвались наружу. Слёзы пришли не сразу. Сначала было онемение. А потом их прорвало – горячий, солёный, бессильный поток.
Они лились не из глаз, а из какой-то глубокой, тёмной трещины в самой душе. Я плакала тихо, исступлённо, кусая собственную ладонь, чтобы не завыть. Плакала об отце, который предпочёл поверить в чудовище, а не в дочь. О Глебе, который говорил о моём возможном заключении с леденящим спокойствием. О самой себе – пустой, разбитой, с дырой в памяти, куда провалилась правда.