— Добрый господин, — услышал я со спины голос с отчетливым мюнхенским акцентом, — не встречал ли ты девицу по имени Кримхильда? Уже сколько времени ее разыскиваю, не могу найти…

О как. Тот самый немец, с пустым мешком за плечами, которого я встретил в трактире под Читой. Уже до Москвы добрался, надо же, все свою девицу разыскивает.

— Нет, не встречал, — развел я руками.

— Если вдруг встретите — позовите меня, пожалуйста, очень вас прошу.

— Ну, если вдруг встречу — непременно позову, — обнадежил я несчастного торговца. Очень уж он унылым и несчастным выглядел.

— Меня Бондлькрамер зовут, добрый господин… хотя меня очень редко зовут…

Мда. С такой-то фамилией — неудивительно.

— Я запомню.

Мы разошлись было, я зашагал по своим делам… и резко обернулся. Викентий, мать твою, Георгиевич, ты мозги включать не пробовал? Сам же вспомнил о том, что видел этого немца под Читой. Потом мы долго-долго ехали, что характерно — на конях, то есть чуть быстрее пешего хода. Приезжаем в Москву — а немец уже здесь. Он бегом всю дорогу бежал? Или… или очень непростой этот немец оказался. А раз непростой — то, Викентий, КОМУ ты только что неосторожно дал обещание? Здесь, на Руси, в мире волшебных Слов, любое обещание имеет силу обета. Встретишь ты эту самую Кримхильду, а позвать этого Хренокрамера забудешь — и все, кто его знает, какой откат тебя накроет. Благо, хоть, я не обещал помочь ее искать, только позвать, если встречу. Ну, если встречу, позову, за мной не заржавеет…

2

— И зачем? — спросила меня Настя, когда я рассказал ей о своем походе по рынку и о появившемся у меня плане, — Я могла бы по своим людишкам пробежаться, да то же самое у них и узнать.

— И я мог бы. Прийти, к примеру, к Переплуту, тот бы, за чаркой медовухи, мне все и рассказал. А потом о том, чем я интересуюсь, рассказал бы кому другому. Так и твои людишки — кто его знает, кому расскажут.

— А этот самый Прокоп, думаешь, не расскажет?

— Не расскажет. Потому как в лоб я спрашивать не буду.

— А…

— А как именно — извини, не скажу, боюсь сглазить.

Ну и еще потому, что, хоть мы и говорим на телеутском, но делаем это в Гостином Дворе, который испокон веков под Посольским Приказом находился. Слухачей и наушников здесь полным-полно, кто-то может и телеутский знать. Но об этом я говорить уже не стал, потому что это сильно отдавало паранойей. Пусть Настя такого слова и не знает.

— И второе — рано или поздно, но кто-нибудь заинтересуется, что за хан такой тут на Москву прибыл. Поверят в то, что я и впрямь хан — хорошо, не поверят, начнут копать — и выкопают то, что я некий тать, что себя Князем кличет, да за хана выдает. А тати тем, кто нами заинтересоваться может, неинтересны.