Я поднялся по лестнице. Швейцар на втором этаже проводил.

Кабинет небольшой — комната не больше пяти аршин в ширину, шесть в длину. Письменный стол у окна, два кресла перед столом, шкаф с папками у стены. Ничего лишнего. На стене — портрет нынешнего губернатора в позолоченной раме, под ним маленькая акварель, изображающая Казанский кремль в зимний день (любительская, не большой работы; видимо, кто-то из родни Бестужева её ему подарил).

Бестужев за столом — в стандартном мундирном сюртуке тёмно-синего сукна с воротничком-стойкой и одиночным орденом Святого Станислава третьей степени на груди (свежим, серебро ещё блестит без потёртостей). Лет двадцать восемь — тридцать. Лицо аккуратное, школьное, с тонкими очками в металлической оправе — без них я его раньше не видел, может быть, носит только при близкой работе с бумагами.

Встал, протянул руку.

— Павел Андреевич. Очень рад наконец увидеть Вас лично.

— Кирилл Михайлович. Спасибо за приглашение.

(Имя-отчество Бестужева — Кирилл Михайлович — я узнал от Сычёва ещё в феврале; в письмах он подписывался только инициалами, но в служебном перечне состав губернского правления стоял.)

Рукопожатие у Бестужева крепкое, но сухое — без излишества и без вялости, ровно по уставу.

В кресле сбоку сидел второй человек.

— Иван Алексеевич, разрешите представить — городской голова Бережанска Павел Андреевич Стрешнев. Павел Андреевич — Иван Алексеевич Варфоломеев, советник Казанского губернского правления.

Варфоломеев встал.

Лет пятидесяти, плотного сложения, выше среднего роста. Лысоват — волосы остались только над висками, седеющие. Лицо тяжёлое, с массивной нижней челюстью. Тёмный сюртук, орден Святой Анны второй степени на груди (выше овсянниковского), массивная золотая часовая цепочка через жилет с овальным брелоком — какой-то родовой герб, я не разобрал.

Глаза серые. Очень внимательные. И — холодные. Не по личной неприязни ко мне, не по враждебности — по профессиональной выдержке. Так смотрит человек, привыкший за годы службы не давать собеседнику лишнего показаться к себе через первый взгляд. Ловить — не ловит. Задерживается ровно столько, сколько нужно для понимания, что перед ним за человек.

— Очень приятно, — сказал он. — Я о Вас читал.

Голос ровный, негромкий, без интонационных украшений. Чуть глуше, чем у Овсянникова, и без той скрытой человеческой ноты, которая у Овсянникова появилась к концу его январского визита. Варфоломеев говорил так, как читают служебную записку — точно по словам, без переходов в личное.

«Читал» означало одно: успел просмотреть Овсянниковский отчёт. Возможно — и старые материалы по двум запросам. Скорее всего — да; Варфоломеев из тех людей, которые перед знакомством с поднадзорным городом прочитывают всё, что у них в папках, а если папки пустые — запрашивают.