Я рассказал в ответ — не про дела, не про второй удар, не про план. Про то, что я за этот год понял о работе. Что система людей сильнее системы бумаг. Что доверие приходит через рутину. Что прозрачность управы — это не лозунг, а технология. Что, в конце концов, когда у тебя в кабинете сидит Сычёв сорок первый год, и Морозкин с тобой за одной партой, и Серафим в проповеди по-своему точен, и Цукерман сам выходит на улицу с публичной справкой — это не тебя кто-то чем-то подкупает или кто-то к тебе расположен. Это ты собрал в одном месте людей, которые до тебя работали разрозненно, и они в твоём собирании увидели смысл.

Долгушин слушал серьёзно. Когда я закончил, он несколько секунд молчал. Потом сказал:

— Павел Андреевич. Я в этом году в вас увидел то, чего в губернских кабинетах не видел двадцать лет. Это редкое.

— Михаил Петрович. Это переоценка. Я обычный работник.

— Это не переоценка. Это констатация. Я двадцать лет не встречал в уездных головах человека, у которого были бы одновременно ясная цель, методическая аккуратность и готовность работать через людей, а не через приказы. Обычно один из трёх есть, два — редкость, три — почти не бывает. У вас — есть.

Он помолчал, как будто решая, говорить ли дальше.

— И ещё одно, Павел Андреевич. Я об этом думал за последние две недели, когда понял, что отправляюсь в Вятку и вы без меня в Казани останетесь. Если когда-нибудь вам понадобится связь с Минюстом через моего брата Петра Петровича — пишите ему сами, упоминайте моё имя. Пётр осторожен, но если узнает, что я вас рекомендую как родственника по службе — рамку даст. Это потенциал, который я вам передаю не как просьбу о ходатайстве, а как право, заработанное вашей работой.

Я в этот момент посмотрел на него — серьёзно, без обычного приветственного смягчения.

— Михаил Петрович. Я этого не просил.

— Я знаю, что не просили. Поэтому даю.

Я не стал спорить. Я знал, что Долгушин в этом году от меня приобрёл столько же, сколько я от него — может быть, больше; и его передача мне минюстовского канала была не подарком, аобменом, который завершал одну долгую общую работу . Принять такое — было правильнее, чем уклоняться.

— Спасибо, Михаил Петрович. Я это запомню.

— Запомните, но не торопитесь применять. Применяйте только тогда, когда у вас не останется других путей. Минюстовский канал — это последний. Не первый.

— Понял.

Допили чай. Я взял ещё одну ложку малинового варенья — она у него правда была чистая, домашняя, у меня дома такого варенья нет, потому что у Глафиры малиновое выходит реже и кислее.