— Согласен, Савва Парфёнович. Это плата.

К шести Морозкин ушёл, обещал зайти в пятницу к десяти на финальный сбор пакета.

К полседьмого Прохор пришёл с дневной сводкой. Шапка под мышкой, лицо особенное — то, по которому я уже знал, что у него важное.

— Барин. Сегодня по Колесникову — тише, чем вчера, но интереснее. Утром на пристань не выходил, в трактир «Якорь» не заходил. В обед у вдовы Воробьёвой принимал гостя — старого знакомого с юга, как сам сказал хозяйке. Гость пробыл у него около часа, потом ушёл. Я не уверен, что это именно гость — может, кто-то по делу. Я после ушёл к пристани. На пристани почтмейстер мне сказал, что Колесникову сегодня телеграмма пришла из Петербурга — короткая, в одну строчку: «Готово, действуйте».

Я слушал. У меня внутри ничего не дрогнуло — это был тот самый сигнал, который мы расчёт держали за второй удар.

— Прохор. Это сигнал. Сегодня или завтра — Колесников действует.

— А что за действие, барин?

— Я предполагаю, что это будет вторая анонимка. В местной бережанской газете. Возможно, Кашин-исправник или Морозкин её первыми увидят.

Прохор подумал.

— Я могу к редакции газеты сходить? Неформально, через помощника редактора — у меня знакомый там.

— Сходи. Если что-то узнаешь — сразу мне. Не утро ждать — приходи когда узнаешь.

— Понятно.

Прохор ушёл.

Я остался с Сычёвым.

— Это второй удар.

— Стандартный. Гордеев работает по своей привычке. Мы это ожидали.

— Готовы.

К семи я был дома. Аграфена в гостиной с шалью — почти доделана, осталось четыре-пять рядов. Анна за столом с письмом — отвечает Вере на её ответ. Николай у себя.

Аграфена подняла глаза от вязания, посмотрела на меня. Спокойно.

— Павел. По твоему лицу — что-то пришло.

— Аграфена Тихоновна. Документ пришёл сегодня по второй почте. Тот, который я ждал. Я к нему был готов. У нас тридцать дней на ответ. К завтрашнему вечеру черновик ответа будет, к понедельнику пакет отправим. Это рабочая работа, не угроза.

— Принято. Я буду тише.

— Спасибо.

Анна за столом — слушала, не отрывалась от письма. Не задала ни одного вопроса. Это её петербургская мера: если отец говорит с бабушкой по делу, в чужой разговор не лезть.

Ужин тёплый, простой — холодная закуска от вчера, кусок баранины, варёный картофель. Глафира к ужину не выходила в столовую, осталась на кухне — она в эти дни начала чувствовать общую обстановку дома и подстраивалась.

После ужина я полчаса посидел в гостиной с Аграфеной. Не разговаривали. Аграфена с шалью, я с книгой Курганова — той же, которую Анна мне читала в саду в воскресенье. Открыл наугад. Курганов писал про тбилисский базар, про продавца лимонов с тонкой шеей и громким голосом, про то, как в Тифлисе торговля идёт через шум и улыбку, не через ровную меру. Я читал и думал: рамка везде разная, но человеку в ней всегда нужно одно — ясность работы.