— Хорошо.

Он встал. Взял свою запечатанную бумагу со стола, положил рядом с моей копией представления — и сразу отодвинул обратно, чтобы не смешалось.

— Павел Андреевич.

— Слушаю.

— Вы понимаете, что если эта копия — на неофициальных условиях — и я её прочёл — у вас теперь в моей памяти факт, которого у других участников пакета не будет.

— Понимаю.

— Это значит, что по мне — у вас ещё одна линия риска. Если я окажусь не тот, кого вы во мне видите, — я могу это использовать.

— Вы этого не сделаете.

— Почему вы уверены?

— Потому что вы пришли сегодня сами. Записку, которую я вам отправил в субботу, вы ещё не получили — она у Семёна Иваныча в гимназии, вы за ней пойдёте после управы. Вы пришли раньше записки, с прошением. Это — ваш ход, не мой. Человек, который делает первый ход в такой игре, обычно не делает двенадцатый грязным.

Залесский посмотрел на меня ещё раз — коротко, светло — и коротко кивнул.

— Завтра к обеду объяснительная будет у вас.

Вышел. Дверь закрылась.

Я убрал копию представления обратно в ящик. Прошение Залесского — в отдельную папку, где у меня собираются бумаги к пакету. На столе осталась пустота — утренние санитарные я пока не вернул. Посидел минуту.

Записка у Семёна Иваныча в гимназии была теперь вчерашним днём. Залесский её получит к вечеру, придя за жалованьем; увидит, что его уже позвали, а он уже пришёл. Маленькая временная рассогласованность — редкая, почти приятная.

Во вторник, одиннадцатого января, после обеда, пришли одновременно: Краснов — с воскресной школы, Залесский — с объяснительной. В управе пахло горячим хлебом из соседней булочной Прохорова (у Прохоровых только что вышла дневная выпечка, запах входил через щель у двери в переднюю). Сычёв подал чай — не самовар общего пользования, а маленький свой, который у него в углу стоит с декабря (я ему тогда купил, в подарок на сорок лет службы — Сычёв принял сдержанно, но пользуется ежедневно).

Залесский сразу передал мне пакет объяснительной. Четыре страницы, аккуратным твёрдым почерком, без помарок. Я пробежал глазами — по пунктам, как было договорено. Формула в конце стояла дословно. Я кивнул, положил к прошению в папку.

Краснов сел у печи — ближе, чем Залесский, он мёрзлый всегда (вегетарианская диета и саратовская привычка к теплу). Пил чай из стакана, держа его двумя ладонями, как пригоршню. Хмурый, но не раздражённый — у Краснова хмурость всегда сверху, а доброжелательность глубже, надо привыкнуть считывать в обратном порядке.

— Василий Лукич. — Я начал без длинных предисловий. — Нам нужно от вас свидетельство, к пакету по делу Василия Алексеевича. О его работе в воскресной школе с июля. О том, что преподавал, как преподавал, и какова была его роль в октябрьском разборе с Николаем.