С Бухвостовым никто не заговорил. Не потому что отвергли — а потому что не было повода.

Он вышел на улицу. Соборная в июне — солнечная, шумная, с весенней пылью. Шёл домой пешком, как обычно. Дома была жена с двумя младшими детьми — старшая дочь у мужа в Костроме, к матери приедет осенью. Жена приготовит обед, спросит, как прошло заседание. Он скажет: «Голосовали по фонарям. Двадцать два против семи. Я был среди семи». Жена кивнёт, без особенного отзыва. Она тоже знает, что её муж в декабре прошлого года подписал что-то, после чего у них всё стало по-другому. Не хуже — но по-другому.

Серебряные часы в кармане шли своим темпом. Бухвостов щупал их через сукно, не доставая.

После заседания я вышел из малого зала, прошёл коридором в свой кабинет. Сычёв в приёмной сидел над протоколом, дописывал последние строки.

— Фёдор Игнатьич. Сегодняшнее заседание было самым тихим за всё моё время в думе.

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Это, Павел Андреевич, и есть знак институционального большинства. Когда соотношение чёткое и ясное — заседания становятся короче: не нужно тратить время на убеждение. Шестьдесят первый год, в шестидесятых вообще, у нас в управе заседания шли по три-четыре часа: в думе всегда были спорящие группы. С восемьдесят второго года, по этим выборам, у нас впервые — устойчивое большинство одного направления. Это, я думаю, продержится до восемьдесят пятого.

— Я не стал смотреть в сторону Бухвостова. Сознательно.

— Это правильно. Бухвостов сейчас сам себя наказывает сильнее, чем мы могли бы.

— Это для него тяжёлое поведение?

— Бухвостову, Павел Андреевич, в его положении сейчас никакое поведение Ваше не легко. Но Ваше, нынешнее — самое лёгкое из возможных. Без жалости и без злорадства. Без вины и без преследования. Просто — служебное расхождение, без перехода в личное. Это в Бережанске редкая школа. Я её увидел впервые на Вашем присутствии.

— У меня в этом, Фёдор Игнатьич, нет особенной заслуги. Я просто не считаю Бухвостова врагом. Он — ошибка декабря. Ошибки не обязательно мстить. Достаточно, чтобы они не повторялись.

— Это, Павел Андреевич, и есть управский принцип. Я его за сорок один год слышал три раза. Один раз — у Вас.

Сычёв подписал протокол, передал писцу. Я остался в кабинете один. На столе передо мной — стопка документов к завтрашней повестке, протоколы выборов в синей папке, и — раскрытая зелёная тетрадь, в которой я сегодня вечером сделаю запись.

В четверг шестнадцатого июня я к шести вернулся домой. Аграфена в гостиной читала книгу — одну из подарочных Курганова, тонкую, в кожаном переплёте, что-то про путешествия по Закавказью семидесятых годов. У неё в этот год так — после Манифеста она стала перечитывать подарки давних знакомых, и читает их по часу-полтора в день.