Со стороны дери, ведущей в приют, раздался тяжелый топот.

К спасительному свету ирландки вышли Васян, Кот и Упырь. Парни выглядели измотанными.

Рыжий стянул с головы шапку, утирая вспотевший лоб. Кот молча привалился к теплой печи, и Упырь, потоптавшись рядом, пристроился там же.

— Довезли, — хрипло отчитался Васян, перехватывая мой взгляд. — В Коломне тихо, квартирка неприметная. Пелагея вокруг Рябого наседкой квохчет.

Я удовлетворенно кивнул, оглядывая уставшие, но довольные лица своих парней.

Дрова в печи весело потрескивали, выстреливая мелкими искрами. Парни обступили раскаленный чугун, впитывая тепло.

Яська пододвинулся ближе к печке, скрестив ноги, и вытянул тонкие руки вперед. Отсветы пламени плясали на его не по-детски серьезном лице. Шкет шумно шмыгнул носом и вдруг выдал:

— Эх, благодать… Спасибо вам, блатцы, сто к себе взяли. Сизу вот у огонька, пузо касей набито. Холошо! А сейсас на папелти у Лавлы небось синеет от стузи налодец. Сопли молозят, копееску клянсат у богомолок.

Кот презрительно скривил губы.

— Дураки, потому и мерзнут, — хмыкнул он. — А попы ихние в тепле пузо греют да пирогами с осетриной давятся. Жадное племя. Я как-то на Сенной у одного батюшки шмеля увел, так там шея в три складки.

— Не скажи, — басовито прогудел Васян, потирая грудь. — Среди них и правильные встречаются. Которые последнюю рубаху отдадут. Только до начальства ихнего хрен достучишься, это да.

Я слушал их ленивую перепалку вполуха, глядя на тлеющие угли. Слова скользили мимо сознания, пока мозг внезапно не зацепился за одну фразу.

Лавра. Паперть.

Память мгновенно подкинула картинку: свистки городовых за спиной, топот казачьих коней и спасительная железная калитка в глухой стене. И бородатое лицо послушника или монаха, который впустил нас.

— А ну-ка, Яся, постой. — Я поднял на него взгляд. Парни тут же смолкли, почувствовав изменение в моем тоне. — Монах тот. Пахомыч. Который нас от облавы через калитку вывел. Ты же его хорошо знаешь?

Шкет мгновенно подобрался, польщенный вниманием вожака.

— А то! Я з у его волот, поситай, год околасивался. Он музик миловой, иногда хлебом подкалмливал.

— Он кто вообще такой? — Я подался вперед, впиваясь в Яську цепким взглядом. — Простой чернец при дверях? Или вес имеет? Выкладывай.

Яська гордо выпятил впалую грудь.

— Обизаесь, Сеня! — азартно зашептал шкет. — Пахомысь только с виду в глязном подляснике ходит да на нас, оболванцев, лугается. А на деле он пли хозяйстве! Длова, мука, боски всякие — все селез него идет. К нему в дволники пузатые да купцы састают, кланяются! Он каздую собаку знает и с синовниками лускается.