Офицера буквально отшвырнуло. Он судорожно закрыл лицо рукавом дорогой шинели, издав сдавленный, горловой звук — желудок легавого дрогнул, едва не вывернувшись наизнанку. На глазах у него мгновенно выступили слезы.

Я надвинул засаленный картуз на самые брови, опустил плечи, впуская в колени слабость. Взгляд сделался тупым и покорным.

— Осторожней, ваше благородие! — сипло, с надрывом рявкнул я. — Из бараков тряпье везем! Вши тифозные, холерная гниль — все там!

Я сделал шаг в сторону, театрально и гостеприимно указывая прямо на смердящую гору белья.

— Приказ — в кипятке вываривать немедля! — хрипел я, наступая на офицера. — Милости просим, ваше благородие! Будете досматривать⁈ Только рукавицы наденьте, а то зараза к чинам не присматривается!

Спесь слетела с лица офицера в ту же секунду. Служебное рвение мгновенно испарилось, уступив место первобытному, животному ужасу. Помощник пристава стремительно побледнел, сливаясь цветом со снегом. Судорожным, дерганым движением выхватил из кармана шинели белоснежный, щедро надушенный платок и намертво впечатал его в лицо, перекрывая нос и рот.

— Пошли вон! — глухо, срываясь на панический визг, просипел офицер сквозь батист. После чего стремительно попятился от нашей смердящей телеги, едва не спотыкаясь о собственные сапоги. — Пошли вон отсюда, чумные рожи! Открывай! Открывай ворота, живо, мать твою!

Оцепеневший городовой, которого тоже проняло до печенок, судорожно навалился на противовес. Полосатое бревно шлагбаума со скрипом взмыло вверх, освобождая проезд.

Не теряя ни секунды, я молниеносно запахнул полог, отсекая источник заразы и смрада. И в два прыжка взлетел обратно на козлы, втискиваясь на узкое сиденье между Васяном и Пелагеей.

— Но-о, милая! Пошла! — с надрывом, вкладывая в крик все накопившееся напряжение, выдохнул здоровяк. И с оттягом огрел мерина вожжами по крупу.

Лошадь всхрапнула и рванула с места. Повозка тяжело покатилась вперед, миновала чугунные пилоны ворот и вырвалась на свободу.

Больничный двор остался позади. Нас обдало стылым ветром, со всех сторон нахлынули звуки утренней столицы — крики разносчиков, далекий свисток городового, цокот копыт других экипажей. Шумный, живой Петербург принимал нас в свои объятия.

Я закрыл глаза и медленно выдохнул. Мы сделали это. Наш рискованный фокус удался.

Через час подвода тяжело вкатилась в широкую кирпичную арку прачечной Хрулева. Из приоткрытых окон сушилен валили клубы густого белого пара, смешиваясь с морозной утренней дымкой. Воздух был плотным, влажным и насквозь пропитанным едким духом дешевого щелока, мыльного корня и мокрого, разбухшего дерева.