— А Серый тогда Митяйку-то Боброка обучил всему, что сам знал, да при Дубе и оставил. От него-то род и знакомца твоего, Митяя, пошёл, — Древо замолчало, будто крепко задумавшись. Или задремав.

— Чё-о-о-орный во-о-оро-о-он, — затянул опять Сергий, будто опомнившись. За всё время рассказа Осины он, кажется, не вздохнул ни разу. Даже открытые глаза, уставленные в свод конусообразного купола амбара, не двигались. Словно перебирал в памяти давно прошедшие события, друзей ушедших вспоминал.

— Да твою ж мать-то, Серый! Хоть бы поновее чего завёл, что ли⁈ — грохнуло в голове так, что опять заболели изнутри уши, и я сморщился, закрыв глаза.

— Тьфу ты, и этого едва не оконтузило опять! Да что с вами делать-то, с хрупкими такими? — с досадой спросил Ося. Вопрос снова был явно риторическим.

Рядом с Хранителем стоял тот самый кег, что мы привезли из города с Шаруканом. Из него тянулась прозрачная трубочка, в самого́ деда Сергия. Который периодически создавал во рту отрицательное давление, заставляя напиток бежать в нужное русло. Мастер время от времени подходил и стукал ногтем по блестящему боку бочонка. Звук каждый раз менял тональность.

— Мастер! Отключи его уже! Задрал завывать. Вон Аспиду лучше соломинку дай, пока ему опять дурь всякая в башку не полезла, — забрюзжал Ося. Шарукан, поднявшись, шагнул в нашу половину «бокса для лежачих» и молча сделал, как просили.

— А почему я ничего не помню из прошлого той Машки? И вообще весь вечер — как на картинке Кандинского. Круги да палки какие-то, и непонятно ничего, — спросил я, радуясь тому, что Речью можно было пользоваться, не отрываясь от бархатного полутёмного.

— С каких это пор поляки рисовать научились? — удивился Ося.

— Про поляков ничего не знаю, тот русский был, Василием звали, если не путаю. Но уверенности никакой. Вчерашний-то день, и тот, как на мину наступил — всё в дыму и по кускам, — разжалобить его, что ли? Хотя, такого, пожалуй, разжалобишь.

— Ты, Аспид, про нейротоксины что знаешь? — внезапно прозвучал встречный вопрос Древа.

— Ну-у-у… Про ботулизм что-то помню. Кажется. Что если из вздутой банки ешь тушёнку — руки можно уже не мыть, — вспомнил я очередную военную шутку дяди Сени.

— Тогда тут тот же случай, что и с оптикой давеча. Не помнишь ты потому, что забыл, — до боли логично уведомил Ося.

— Ну блин! А как я тогда хоть чему-то научусь, если вы ничего не рассказываете? — закинул я провокационный вопрос.

— Потому что учиться тоже надо учиться! — отрезало Древо. Но предсказуемо не смогло остановиться по-стариковски. — Вот к чему тебе знания о том, как нейромедиаторы ведут себя в пресинаптическом потенциале, если ты из всей фразы только одно слово понял, и то наверняка неправильно. Признайся-ка, про пипиську подумал? О чём вам, молодым двуногим, ещё думать-то при слове «потенция», — Ося продолжал издеваться.