Я с задумчивым видом осматривал оранжево-желтую с зелёными пятнами ветвь сосны над головой. Сзади, от камня, вдруг раздался глуховатый старческий голос:
— Бог в помощь!
— Спасибо, — с трудом выговорил я, обернувшись.
Будь я в лучшей форме — наверняка подумал бы о том, что эту самую фразу, произнесенную этим же самым хрипловатым голосом, уже где-то слышал. Там и ситуация, вроде бы, сходная была. Только людей среди участников не было. Как и лучшей формы у меня сейчас.
На камне сидел усатый дед с сивой щетиной на тяжёлом подбородке. На ногах у него были вытертые до серой ткани стоптанные кирзовые сапоги с заправленными в них синими брюками. Тоже очень не новыми. На плечах висела застиранная куртка от старого камуфляжа — «Флора», ещё не «Цифра». На голове — фуражка с треснутым в двух местах козырьком и зелёной лентой околыша. Пограничник, наверное. Хотя я в армии не служил, а знания черпал в основном из книжек. И преимущественно — бесполезные.
— Я бы узел другой вязал, — продолжал неожиданный дед, скрутив самокрутку и прервавшись после слова «узел», чтобы лизнуть край газетного листка.
А я вдруг понял, кого он мне напоминал этой фуражкой. Дядю Митю из кино «Любовь и голуби».
— Почему? — озадачился вопросом болевший всё сильнее мозг.
— Узел-то? Так этим ты либо кожу прищемишь, либо об крюк трахею порвёшь. И будешь долго тут плясать, под веткой-то. Надо сзаду узел вязать, скользящий, чтоб позвонки сразу — хрусть! А то что это за дело — висишь себе, а тебе через дырку в шее воздух под верёвкой всё равно проходит? И кровь ещё туда зальётся наверняка. Утопиться и попроще можно, — прерываясь на глубокие затяжки, пояснил он.
— Или, может, ты из этих? — подозрительно глянул он на меня из-под седых бровей, сошедшихся у переносицы.
— Из каких? — на всякий случай уточнил я.
— Ну, из тех, которым чем хуже — тем лучше. Или тех, что специально ищут, как бы себе побольнее сделать.
Я задумался всерьёз. Повспоминал. И ответил уверенно:
— Нет. Не из таких.
— Это хорошо, — похвалил дед. — А то кого только не увидишь нынче. Странные дела в мире творятся.
— Странные, — кивнул я. Посмотрел ещё раз на ветку, но решил, что продолжать было бы невежливым по отношению к собеседнику. И предложил, кивнув на бутылку:
— Угощайтесь, пожалуйста.
Старик изогнул бровь, глянул на посуду. Полез за пазуху, достал и расстелил на камне газету. Вынул два варёных, вроде бы, яйца. И спичечный коробок, хотя прикуривал от зажигалки. Если я ещё хоть что-то понимал — в коробке́ должна была обнаружиться соль. С другой стороны он вытянул завёрнутые в чистую тряпицу два куска ржаного хлеба. У меня внутри что-то булькнуло вопросительно.