Он открылся. И даже настроился на бинокулярное зрение, сведя в одну две копошащихся во мху изуродованных фигуры. Ого… Это я её… его… их так?
Одна нога в кроссовке, вторая без, с ногтями на пальцах, выкрашенными в какой-то, неразличимый в потёмках, цвет. Спортивные штаны, заправленный в них низ блузки. Верх которой, как и верх туловища вместе с головой, выглядели — не приведи Бог увидеть. И руки, что будто жили своей жизнью, подгребая под себя мох, словно взбивая перину. Но это была не агония — оно пыталось подняться. Почти без головы и с зияющими рваными ранами почти везде под ней. Из которых, как из раковины рака-отшельника, высовывались тонкие ростки. Часть из них исследовала воздух, как щупы или змеиные языки. Другая — стягивала края ран.
— Не медли! — прозвенела в голове ветка, зажатая в обожжённой правой руке. Оказывается, я ещё мог удивляться. Значит, пока был жив.
Вцепившись в неё ещё и левой, прижав пальцы, что так и норовили соскользнуть, размахнулся и резко, с хеканьем, как колун бросил палку вниз. Острый край пробил грудную клетку ниже того, что осталось от богатого бюста. Единственная мысль была о том, чтобы край не упёрся в позвоночник — тогда до земли не достанет, а Древо говорило, что это важно. Навалившись всем весом, вогнал кол глубже. И тут какой-то непонятный ошмёток, лоскут кожи с куском нижней челюсти, взвился змеёй и ужалил меня в левое предплечье.
— Ярь! — раздалось в голове многоголосо. Кажется, я узнал дядю Митю, Осю и Сергия. И, вроде бы, даже Дуба различил.
А справа, на самом краю поля зрения, судорожно дёрнулась Лина. И горлом у неё пошла кровь. Ну, или что-то тёмное — не разобрать было. Да чего же они все умирают-то вокруг меня⁈
И вот тут-то Ярь и вернулась. В этот раз вызванная не страхом, не болью, не жалостью. А самая натуральная злоба. Хотя, скорее, всё же ярость. Потому что злость всегда называют чёрной. А ярость бывает багровая или алая. Или, как выяснилось, белого каления. Вот такая. И всю её я выпустил в зажатый скользкими пальцами осиновый кол, что прижимал к земле вырывавшееся чёрное зло. И понял, почему Деревам раньше поклонялись, как Богам. А потом умер.
В голове на одной ноте звучала одна и та же фраза. В который раз.
— Чё-о-о-орный во-о-оро-о-он, что-о-о ж ты вьё-о-ошься-а-а!..
По кругу, будто на бесконечном повторе. Казалось, Сергий задался целью научиться передавать ноты Речью. Беззвучной и бессловесной системой обмена образами и мыслями. И, судя по его вековому опыту и настойчивости — что-то должно было получиться. Но пока вышло только в корягу заколебать всех, кто был в пределах досягаемости. Даже Павлик не удержался, выдав из дому снова: