— Деда! А-а-ать!

— Вот! Слышь, Серый? Дитё малое — а уже дело говорит! Ты или целиком пой — или пластинку меняй. А то надоедать начинаешь, — отозвался спящий вроде бы Ося.

— С-с-с-с… с-с-с-с, — начал было я, но сразу понял, что опять рано.

— Ты Речью говори, Аспид. Ры-ры-рано тебе пока ва-ва-варежку разевать, — Древо стебало меня, кажется, с того самого момента, как я очнулся. В амбаре. Рядом с дедом Сергием, которому при всём плохом освещении больше семидесяти бы не дал. И в таком же, как у него, ко́рзине.

Увиденное вчера вспоминалось урывками, мутно и будто бы неохотно. Ярких картинок от всего вечера сохранилось три. Озорные голубые глаза Энджи над букетом красных роз. Чёрное глазное яблоко Машки, втягивающееся паучьими лапками обратно в орбиту. И то, чем закончилась вся эта проклятая заваруха.

В книгах, что я читал, иногда говорилось про могущественную силу того или иного дерева или деревянного предмета. Кто-то даже уверял, что святой Грааль был не выкован или отлит, а выточен из ствола смоковницы. Деревянный меч в руках Сеамни Оэктаканн делал из робких и забитых наследников Дану кровавых берсерков. На острове Алого Щита и мечей, и вариантов развития событий было ещё больше. Кресты и деревья, костры и колья в реальной истории, что я учил в школе и универе, упоминались редко, зато так, что в сознании отпечатывались намертво. Один Владислав Третий Цепеш чего стоил.

Когда осиновый кол сам вцепился в землю, стряхнув мои руки — это было странно. Когда вокруг тела твари из-подо мха начали пробиваться молодые зелёные побеги — удивительно и невероятно, потому что росли они буквально на глазах: двигались, извивались и плотнее стягивали всё реже дрожавшее туловище. Когда мох и верхний слой земли под ним разошлись с шипением и каким-то сырым стоном в разные стороны — я уже не видел. Потому что лежал лицом вниз в том самом мху. Последнее, что запомнил — как на моей левой руке, что тянулась к Энджи, вспыхнуло, завоняв палёной шерстью, Пятно размером с некрупное яблоко. То, что осталось после укуса бывшей Маши.

Когда я открыл глаза и увидел над собой стропила и крышу амбара — едва не захохотал, не заорал от радости. Шансов на то, чтобы снова попасть сюда, откровенно говоря, не было ни одного. Хотя нет, всего один и был. И он сидел рядом, свернув по-турецки крепкие кривые ноги, не сводя с меня раскосых глаз на загорелом круглом лице, морщин на котором, кажется, стало больше. Я хотел сразу же поприветствовать и поблагодарить Мастера и стариков-разбойников. Но разговор не задался. Вместо слов изо рта вылетело только прерывающееся шипение. И слюнями залился по грудь, как Павлик.