Уже напоследок, практически вдогонку, Хранитель сообщил, что, если пройду направо вдоль ручья, что мы переходили по стволу сосны, то через минут двадцать упрусь в лесное озеро. В котором, как он со знанием дела и неподдельным энтузиазмом сообщил, водились жирные караси, окушки, а под берегом попадались и линьки, размером поболее ладони. Тут его энтузиазм ударил и по мне, потому что линь, в особенности горячего копчения — моя любимая рыба, а ладони у Сергия были как раз со сковородку примерно размером. Добил дед информацией о том, что за сеновалом висели на стене два «телевизора» из трёхстенки. Его «камера» пояснила мне, как привычно туповатому, на отдельном экране, что это складная квадратная рама на верёвке, внутри которой растягивалось полотно сети, хитрое, трёхслойное: с двух сторон с крупными ячейками, а между ними — с мелкой, сантиметров пять размером. Я не стал мешать ему чувствовать себя великим гуру, учителем и тренером по рыбалке. Такие штуки были у дяди Сени, и, хотя на Сенеже подобная рыбная ловля была строго-настрого запрещена, я на ней пару раз присутствовал и многое запомнил. В том числе фразу: «самая браконьерская снасть — трёхстенка, ни хвоста не пропустит». Сказанную, впрочем, дядей Сеней практически любовно, нежно.

— От поленницы слева пошарь, там раколовки были. Если ржа не съела пока — закинь пяток под западным берегом. Год на год не приходится, но рак иногда попадает ва-а-ажный, жи-и-ирный, с голубя размером, — мечтательно продолжал Хранитель. Я замер на пороге, не дыша. Потому что заметил у них обоих привычку: когда им не мешали, старики увлекались, и добавляли к Речи больше деталей. Иногда и «картинок», как они говорили. Не прогадал и в этот раз.

…Перед баней сидел в простыне квадратный Шарукан, рядом с ним — складной столик. На столе — гора рачьих панцирей, и вправду вполне себе товарного размера. Помимо очисток — и целые, ярко-красные, рдевшие в темноте, будто угли догоравшего чуть в стороне костерка. Вокруг — с полдюжины бутылок, поллитровых, темно-коричневого и зеленого стекла, с высокими «плечиками» и короткими горлышками, под которыми, будто детские слюнявчики, висели непривычные, странной формы голубоватые этикетки. Названия в потёмках было не разглядеть. Под столом, в ведре, покачивались, как глубинные бомбы, в ожидании своего часа бутылки с длинными шеями, прозрачные. За тёмно-коричневой тарой наверху просматривались какие-то тёмно-зелёлные, тоже с высокими горлышками и непонятными белыми пластмассовыми пробками сверху. Тут из бани раздался хохот нескольких голосов. Не мужских.