Варя меня ловила. Я видел. Каждый раз, когда я позволял себе посмотреть на неё дольше секунды, её взгляд находил мой через весь зал, и она улыбалась шире и тут же отворачивалась к кому-нибудь, к Стасу чаще всего, и трогала его за руку или поправляла ему воротник. Специально. Я знаю, что специально. Я знаю её, она всегда так делает, когда хочет, чтобы было больно. И у неё получалось, вот что смешно. У неё всегда получалось.
А потом включили медляк, и Новицкий протянул ей руку, и она пошла.
Я смотрел, как он держит её за талию. Как прижимает к себе. Как наклоняется и целует ей волосы у виска, осторожно, как будто ворует, а потом ещё раз, ниже. Как она смеётся и не отстраняется. Ни на сантиметр. И смотрит при этом на меня, поверх его плеча, прямо, в упор, и в глазах у неё было такое, что я понял: ещё одна секунда, и я подойду, отдеру его от неё и мы с ним опять сцепимся прямо тут, при Елене Сергеевне, при всех, и тогда меня точно выгонят из команды, а ей будет только хуже.
Я поставил стакан на стол. Рядом с тыквой.
И не пошёл. Сонька повисла у меня на руке, что-то спросила, я ответил, сам не знаю что, и смотрел, как песня тянется, тянется, бесконечная, и как его рука медленно ползёт по её спине, по белому корсету. Я стоял и считал до ста. Потом до двухсот. Это всё, что я мог сделать.
Когда Сонька после праздника начала устраивать спектакль у двери нашей комнаты, со своим списком приглашённых, я даже не сразу понял, о чём речь. Сидел на подоконнике, снял наконец эти идиотские крылья, которые всё время цеплялись за всё подряд, и смотрел в окно, на мокрые сосны. А потом услышал Варин голос в дверях. Спокойный, ласковый, с этой её интонацией, после которой обычно кому-то становится очень плохо. И Сонька повернулась ко мне с таким лицом, будто ждала, что я сейчас скажу: да, не пускайте её, мне без неё спокойнее.
Спокойнее. Мне без неё не спокойнее. Мне без неё никак.
- А с чего бы мне быть против? - сказал я. И отвернулся к окну, чтобы никто не увидел, как я выдохнул, когда она прошла мимо.
Я старался на неё не смотреть. Весь вечер старался, честно. Разговаривал с пацанами, жевал чипсы, смеялся. А потом увидел, как Новицкий тянет её к окну, к тому самому, на котором я час назад сидел, и встал. Сам не заметил как. Дошёл до двери, прислонился к косяку, скрестил руки, потому что руки нужно было куда-то деть, иначе они бы сделали что-нибудь сами.
Я не слышал, что он ей говорил. Колонка орала. Но я видел его лицо, и мне не надо было слышать. Я это лицо знаю. Я сам так на неё смотрю, когда думаю, что она не видит. Он ей признавался. Стас. Тот, который с первого класса таскается за ней и орёт про королеву, - сейчас стоял перед ней и говорил это всерьёз, без шуток, и голос у него дрожал, я видел это.