— Хочу узнать, Иван Фёдорович, как долго стоять будем, есть ли возможность лошадей выпрячь из орудий?

— Часа два простоим, — подумав, решил дать себе и своим подозрениям фору командующий. — Сам решай, что лучше. Государь тебе приказал различные тактики опробовать, не мне, и тебе перед ним ответ держать. — Корнилий Бороздин, которому государь Пётр Алексеевич действительно дал специальное поручение, вспыхнул и, закусив нижнюю губу, напряжённо кивнул. — Ну, а что ты от меня хочешь? Проявил инициативу, теперь расплачивайся, и я здесь совсем не при чём! — подпоручик снова кивнул и отъехал, о чём-то напряжённо размышляя. — Вот же морока на мою голову, — Барятинский потёр шею. — Влез дурень энтот молодой, когда государь последнее собрание штаба офицеров в Москве проводил, с тем, что при деде государя начали создавать роты специальной артиллерийской поддержки, кои по всему полю лошадьми таскались, и обслуга коих была при конях, дабы быстро помочь огневой мощью там, где совсем жарко становится. Государь его выслушал и назначил главным над быстро сформированными тремя такими ротами, чтобы Бороздин, значит, всячески их испытал, да ему, государю, пространный отчёт предоставил. А по его отчёту, Пётр Алексеевич будет ужо судить, что дальше делать с данными ротами, убирать совсем или наоборот к каждому полку приставлять.

— Тихо! — крикнул прислушивающийся Петька, полжизни своей молодой проведший на охоте. Все тут же замолчали, и в наступившей тишине отчётливо услышали топот множества копыт. Гораздо больше, чем если бы этот звук издавал возвращающийся дозор. — Ах ты ж, — только и смог проговорить Петька, когда его прервал рёв, издаваемый лужёной глоткой Барятинского.

— Бороздин, сукин сын, выводи свои орудия! Всем полкам! Занять круговую оборону! Приготовиться к бою! — и он вместе с Долгоруким и Шереметьевым пустили коней вскачь, пытаясь успеть укрыться за спешно возводимыми укреплениями, чаще всего представляющими собой перевёрнутые телеги обоза.

— Таким образом, выявлено ещё трое самозванцев, коих шведы пытаются выдать за тебя, государь, Пётр Алексеевич, в отчаянной попытке пробиться к Кронштадту, дабы вынудить воюющие стороны сесть за стол переговоров, — Ушаков закончил доклад и закрыл папку, на этот раз украшенную замшей с позолотой.

Папки — это был его фетиш. Другие министры быстро переняли моду носить документы в папках, но ни у кого из них не было такого их выбора. Это было удобно, и все прекрасно обходились простой обшивкой из телячьей кожи. Все, кроме Андрея Ивановича. Он-то скоро, по-моему, объявит культ папке, настолько он тщательно велел украшать те, что у него имелись, и дополнять различным функционалом. Например, немецким грифельным карандашом, привязанным к внутренней стороне бумагохранилища с помощью золотых нитей. Карандаши вообще начали пользоваться спросом, пора бы отечественное производство налаживать.