— И знаете, кто единственная встала на нашу защиту? — Я сделал голос чуть тише, добавив в него трагизма. — Та самая Анна Францевна, которую смешали с грязью.
Журналисты замерли.
— Но даже раздавленная и униженная, он единственная пришла к нам. Она готова продать последнее, чтобы профинансировать приют и спасти детей. Единственная святая душа, что несмотря на всю боль и унижение, готова что-то делать.
Чехов и Дорошевич переглянулись.
— Но давайте смотреть правде в глаза. Куда этой одинокой и затравленной женщине с кучкой сирот тягаться с жандармским генералом и его связями? Зарубин сотрет нас в порошок. Нас раздавят, господа, а общество будет просто смотреть… Если только за нас не вступится пресса.
Глава 16
После моей пламенной речи повисла тишина.
Я ждал.
Первым очнулся Дорошевич. Влажный блеск искреннего возмущения в его глазах быстро сменился прищуром газетной ищейки. Влас Михайлович скрестил руки на груди, грузно опираясь спиной о дверной косяк.
— Красиво, юноша. Прямо как по писаному. Угнетенные сироты, злой жандарм, святая мученица. Но давай-ка сбавим пафос. Если все так серьезно, почему прислали тебя? Почему ваш хваленый директор сам пороги не обивает? Или эта ваша… раздавленная горем? С чего нам вообще верить?
Чехов промолчал, но чуть склонил голову набок.
Чего-то такого я и ожидал.
Нужна правда, но не вся!
— Анна Францевна прессе не верит от слова совсем. Вы же сами ее в газетах с дерьмом смешали, — ответил я, глядя прямо в глаза Дорошевичу. — Директор сутками из приюта не вылезает, пытаясь удержать этот тонущий корабль на плаву. А я здесь, потому что у меня язык подвешен. Я там по хозяйственной части помогаю, и это моя инициатива.
— И все же? — мягко, но настойчиво вставил Чехов. — В чем ваш мотив? Вы не похожи на восторженного альтруиста.
Бинго. Антон Павлович зрел в корень.
Я криво, невесело усмехнулся.
— Мой мотив, Антон Павлович, прост. Я защищаю себя и свой кусок хлеба. Документов у меня нет. И если приют закроют, вероятно, и не будет. Если генерал Зарубин закроет приют и выгонит нас на мороз, мне светит в лучшем случае Сибирь за бродяжничество, а в худшем — смерть под забором в первой же подворотне. По возрасту меня в другой приют уже не возьмут, перерос я этот возраст. Так что спасаю свою шкуру, господа. И шкуры остальных заодно.
Дорошевич удовлетворенно хмыкнул. Чехов задумчиво кивнул, признавая достойный мотив.
— Не верите моим словам? Ваше право. — Я бросил им вызов, переходя в наступление. — Проверьте. Потрясите своих информаторов. А дня эдак через четыре милости прошу к нам в приют. Сами своими глазами увидите сирот.