Влас Михайлович тут же сделал охотничью стойку.

— А чего это именно через четыре дня? — с ехидным прищуром процедил репортер, пытаясь поймать меня на слове. — Чтобы вы успели там полы с мылом вымыть, сопли вытереть и показуху устроить? Плавали, знаем!

Я посмотрел на него с удивлением, как на полного дурака.

— Влас Михайлович, ну вы как ребенок, ей-богу, — вздохнул я. — Во-первых, нам нужно уговорить купца Прянишникова присутствовать. Он человек торговый, гильдейский, у него время по минутам расписано. Его заранее приглашать надо, чтобы он вам лично рассказал, что видел, когда посетил приют впервые. А во-вторых…

Я выдержал театральную паузу.

— … Анна Францевна. Напоминаю, ваши коллеги так ее в прессе прополоскали, что она газетчиков на пушечный выстрел к себе не подпустит. Мне нужно время, чтобы ее уговорить. Убедить, что вы не очередные стервятники, а достойные люди, которым можно верить. На это уйдет пара дней, не меньше.

Журналисты переглянулись. Придраться было не к чему.

— Резонно, — наконец подал голос Чехов, поднимаясь со стула. — Четыре дня — достаточный срок, чтобы мы могли навести справки по вашим… сплетням.

— Добро. — Дорошевич хлопнул ладонью по столу, и его глаза снова загорелись азартом. — Мы проверим ваши слова.

— Тогда до встречи, господа. — Я коротко кивнул, направляясь к выходу.

Уже взявшись за медную ручку двери, я услышал за спиной голос Дорошевича, в котором теперь звучало не только предвкушение грандиозного скандала. Оставив господ журналистов в каморке, я шагнул обратно в суету зала.

Вырвавшись из прокуренной, гудящей редакции на улицу, я первым делом с наслаждением втянул воздух.

— Фух…

Куда теперь? Митрич, поди, по городу бегает, корчмой занимается и строителей ищет.

К Рябому? Ему еще пару дней надо дать помариноваться, пусть дойдет до кондиции.

Остается только Паланто.

Я зашагал по обледенелому тротуару, кутаясь в пальто.

И уже на подходе к нужному дому в голове щелкнуло, что заявляться с пустыми руками как-то неправильно. А в это время тем более. Как говорится, моветон и потеря лица.

Оглянувшись по сторонам, я заприметил пекарню и через минуту ввалился в нее. Прикупил сдобы и вышел, бережно прижимая к груди пухлый бумажный кулек с булочками.

В дверь я постучал уверенно, но открыли мне не сразу. Послышались торопливые шаги, звякнула цепочка.

На пороге стояла Мари. В простом домашнем платье, с перепачканными мукой пальцами и выбившейся из прически светлой прядью. Увидев меня, она буквально застыла с приоткрытым ртом. А в следующую секунду залилась такой густой краской, что хоть прикуривай, после чего сняла цепочку и распахнула дверь.