Город проплывал мимо грязными фасадами и обледенелыми витринами лавок.
Спрыгнул у моста я, не дожидаясь полной остановки. Мясная улица встретила криком извозчиков. Дом двенадцать нашелся сразу — зеленый, облупленный, словно больной лишаем.
Я нырнул в подворотню и нашел вход на черную лестницу.
Ступени — щербатые, скользкие от нанесенной с улицы жижи. Третий этаж. Пролет тонул в густом полумраке.
Вот и нужная дверь.
Я замер и прислушался: за дверью стояла тишина. Только где-то сверху надрывно, с захлебом плакал младенец.
Пальцы сложились в кулак. Два коротких удара. Пауза. Еще один — тяжелый, требовательный.
Внутри что-то глухо лязгнуло. Тяжелый засов с неохотой сдвинулся с места, подавая голос старым, несмазанным железом. Створка приоткрылась, явив полоску теплого света.
Передо мной предстала Пелагея. Ее было прямо не узнать, на пороге стояла опрятная, румяная баба в чистом переднике.
Она охнула. Всплеснула руками. Дверь распахнулась настежь.
— Батюшки! Спаситель наш!
Девка засуетилась, оттесняя меня в комнату.
— Проходи, касатик, проходи! Я ж щи только сняла, горячие!
— Как он? — Я перебил мягко, но жестко, отсекая суету.
Пелагея осеклась. Торопливо вытерла руки о передник.
— Оклемался, слава те Господи. Мясом обрастает. Садится уже. Третьего дня обложил меня по матушке, что бульон несоленый. Идет на поправку.
Я аккуратно отодвинул ее в сторону, шагнул в комнату.
Рябой полулежал на горе взбитых подушек, грудь была перетянута плотным льняным бинтом. Никакого сходства с тем куском гниющего, хрипящего мяса, который мы вытащили из больницы.
Я кивнул. Подцепил ногой тяжелый деревянный стул, развернул спинкой вперед и оседлал, скрестив руки на верхней перекладине. Сел вплотную к кровати.
— Здорово, Рябой. Смотрю, ты уже…
Он не дал договорить — губы Рябого дрогнули, медленно растянулись в кривой, тяжелой усмешке, обнажив желтоватые зубы. Он не мигая смотрел прямо в мои глаза.
— Ну, здравствуй… — проскрежетал он, будто мазнул железом по камню. — Пришлый.
Глава 9
Я ответил спокойным, почти ленивым кивком.
— Да, я. Откуда прознал?
Рябой хмыкнул, и этот звук перешел в сухой, надсадный кашель.
— Слышал краем уха, когда на чердаке валялся. Да и Пелагея потом подтвердила — мол, так тебя кличут, — он выждал секунду, вглядываясь в мое лицо. — Выходит, это мы с тобой на плацу? Ты меня пером ткнул, да и Черепа кончил?
— Мы, — подтвердил я, не меняя выражения лица.
В дверном проеме замерла Пелагея. В руках она сжимала поднос с чашками, и я видел, как мелко задрожали ее пальцы. Женщина прижала ладонь к губам, ловя ртом воздух, но не ушла. Застыла, завороженная этой страшной честностью.