Десятки пар стоптанных ботинок виновато зашаркали. И тут прорвало. Со всех сторон, вразнобой, посыпались виноватые голоса:

— Простите, Владимир Феофилактович…

— Бес попутал…

— Не со зла мы, дураки же…

Директор стоял и растерянно хлопал глазами. Он совершенно не понимал, как реагировать. Пока он не хлопнулся в обморок от избытка чувств, пришлось брать все опять в свои руки.

Развернувшись к нему, чуть склонил голову. Громко, с подчеркнутым уважением произнес:

— Спасибо вам огромное, Владимир Феофилактович. За то, что не бросили нас тогда и сейчас не бросаете.

Он судорожно сглотнул и утер дрожащим пальцем слезу, и закивал.

Пацанва мялась, переминаясь с ноги на ногу. Им было стыдно, но в глазах зажглось что-то новое. Правильное.

— А теперь всем жрать! — скомандовал я. — Набивайте пузо, пока не остыло. А потом за ведра и тряпки! Ждем гостей, мать вашу. Чтобы к вечеру приют блестел, как у кота яйца!

Когда народ расселся на скамьи и застучали ложки, я обернулся к своим.

— Значит так, — заговорил я вполголоса. — Выяснить аккуратно, без шума, кто именно там пасть разевал про околоточного и крючков .

— Сразу в рыло дать? — деловито поинтересовался Упырь.

— Э нее, — покачал я головой. — Просто возьмите болтунов на заметку. С теми, кто кричал, я потом сам поговорю. С глазу на глаз.

Парни понимающе кивнули и без лишних вопросов начали расходиться.

Не успел перевести дух, как сзади раздалось деликатное покашливание. Обернувшись, наткнулся на Владимира Феофилактовича. Директор немного пришел в себя, но лицо его все еще казалось белым. Трясущимися пальцами он водрузил золотое пенсне обратно на переносицу.

— Арсений… — начал он медленно. — Это было… весьма действенно, хоть и жестко. Я бы сказал даже жестоко, не слишком ли? И где вы нахватались подобных… выражений? От некоторых оборотов даже у меня уши свернулись, так сказать.

Уголки моих губ сами поползли вверх, сложившись в кривую усмешку.

— В мастерской у Глухова. — Слесаря да мастеровые, когда молотком по пальцу промахиваются, еще и не такие загибы выдают. Жизненный опыт, так сказать.

Директор укоризненно покачал головой, собираясь, видимо, прочитать долгую нотацию о манерах, но я его опередил. Шагнув ближе, заговорил жестко и прямо:

— Вы поймите главное. Парни вконец берега потеряли. Они же вам на шею сели и ножки свесили. С ними нельзя только по-хорошему.

Владимир Феофилактович тяжело вздохнул, опуская взгляд.

— Нужно строже быть, — продолжил я. — Батя это не только тот кто слезки утирает да по головке гладит. Батя это тот, кто из сопливца человека делает, даже если больно. Мы вас все любим и уважаем. Но они вас еще и побаиваться должны.