Сделав один шаг вперед, я впился в толпу взглядом.

— Ну? — лязгнуло металлом.

Пацаны синхронно втянули головы в плечи. Никто не издал ни звука.

— Кто там к фараонам лыжи навострил? — процедил я, буравя их. — Выходи выкидыш аборта. Покажись. Потолкуем.

Я сделал еще один шаг. Первые ряды инстинктивно подались назад, едва не опрокинув задних.

— Похвалят тебя, думаешь? — прошипел я. — По головке погладят, леденец на палочке дадут пососать?

Никто не ответил.

— Они закроют приют. А вас под жопу выкинут на мороз. Кому сильно повезет — распихают по другим богадельням, параши чистить да задницы под розги подставлять. А остальные пойдут на улицу. И тот же самый околоточный, к которому ты, дурашка, лыжи навострил, потащит тебя через месяц по этапу. Прям за жабры. А если не повезет — сдохнешь под забором от голода. Или замерзнешь насмерть у чужой парадной.

В воцарившейся тишине кто-то судорожно сглотнул.

И тут из самой гущи, из-за чужих плеч, прорезался неуверенный, срывающийся на петуха голос:

— А почему это на каторгу-то⁈ Врешь ты всё! Пугаешь только!

— Вру⁈

Меня снова начало накрывать, да так, что в глазах потемнело.

— А потому что бумаг у тебя нет, кусок ты собачьего дерьма! — рявкнул я. — Паспорта нет! Ты — бродяга! Беспаспортный золоторотец! А таким одно место в империи — Сибирь и кандалы!

Я выдохнул сквозь сжатые зубы, успокаиваясь. Пора было бить по больному.

— Вы нахрен никому в этом городе не упали! Сдохнете — даже дворовый пес не заскулит! Ни родителей, ни роду, ни племени! Вы — мусор под ногами! Когда Мирон с кассой сбежал, всем на вас было глубоко насрать! Жрать нечего было, все как крысы разбежались! А он…

Я резко выбросил руку, едва ткнув пальцем в дрожащего Владимира Феофилактовича. Директор вздрогнул, моргая покрасневшими глазами.

— … он один вас не бросил! Сам с голоду пух, ремень затягивал, свои последние синяги и жирмашники отдавал, чтобы вы тут не передохли! Жена больная, вот-вот от чахотки кровью захлебнется. А он здесь! С вами, ублюдками!

Шагнув вплотную к переднему ряду.

— А вы, сволота неблагодарная, смеете на него голос повышать⁈ Вы вообще берега попутали⁈ Краев не видите, черти⁈

Я обвел их взглядом, и они опускали головы, но вот только это не все. Надо давить до конца, до самого дна их мелких душонок.

— Как уговорено было? Вы девчонкам помогаете! И что я вижу? Девки одни на кухне корячатся, пайку свою отрабатывают, котлы неподъемные ворочают, а вы тут бока належиваете⁈

Толпа дрогнула, начав пятиться.

— Зато голос-то как прорезался! Смелые какие стали, базланите во всю глотку! А как раньше, при Мироне, чуть что розгами. Где ваша смелость была? Языки из жопы не высовывали и сопели в две дырочки! А теперь осмелели, твари⁈