— Позолоти ручку, ваше благородие! — Передо мной остановилась статная, красивая цыганка в ярком платье и цветастой шали. — Дай погадаю, всю судьбу твою расскажу!

— Так уж и всю? — усмехнулся я.

— Всю, как есть, до самой глубокой старости!

— Да я, может, до старости не доживу ещё?

— Если погадаю — доживёшь! Смилостивится судьба!

Я рассмеялся.

— Ну, гадай, — и протянул цыганке руку.

Остаться без кошелька или часов я не опасался, знал, что Захребетник настороже. Одного воришку он от нас с Зубовым уже отогнал, ни с того ни с сего вдруг обернувшись и состроив жуткую гримасу. Оборванца, тянувшего руку к зубовскому карману, как ветром сдуло.

Цыганка схватила мою ладонь. С готовностью начала:

— Ждёт тебя, яхонтовый мой, дальняя доро… — и вдруг замолчала.

— Ты чего? — окликнул я.

Цыганка не ответила. Смотрела на мою руку с таким недоумением, словно на ней проявились незнакомые письмена.

— А ты чего уставился? — рявкнул вдруг Зубов.

Я обернулся. В нескольких шагах от нас остановился незнакомый субъект и сверлил меня взглядом. Лет двадцати семи, хлипкий, с зачесанными назад, блестящими от масла волосами.

— Это вы мне, сударь? — субъект надменно вскинул голову.

— Тебе, а кому же ещё!

— Я не имею чести быть вам представленным. С незнакомцами не разговариваю.

Субъект ещё раз оглядел меня с головы до ног, развернулся и пошёл прочь.

— Стоять! — рявкнул Зубов.

Субъект сделал вид, что не слышит, однако шагу прибавил. Зубов дёрнулся было его догонять, но я удержал.

— Стой. Что он тебе сделал?

— Мне — ничего! А на тебя смотрел. Сейчас я его на дуэль вызову.

— Да успокойся ты! Ну, подумаешь, смотрел.

— Он не абы как смотрел!

— А как же?

— Косо! Сейчас я его…

— Да прекрати, слышишь!

Пока я утихомиривал разбушевавшегося Зубова, цыганка куда-то исчезла. Я на всякий случай проверил кошелёк и часы, но всё было на месте.

— И эта сбежала, — недоуменно пробормотал Зубов. — Даже денег не клянчила. Чего это она?

Я пожал плечами.

— Не придумала, что наврать?

Захребетник внутри меня усмехнулся.

«Правду про твою судьбу увидела. Да такую, что врать тебе побоялась».

Что он имел в виду, я так и не выяснил. Зубов потащил меня в тир, и стало не до бесед с внутренним голосом.

В понедельник, придя на службу, я принялся разбирать папки в ближайшем к моему столу шкафу. Убивал таким образом двух зайцев: получил возможность сосредоточиться на своих мыслях, а по завершении процесса обретал в пользование свободные полки. По моим прикидкам, как минимум половину содержимого шкафа следовало отнести в архив ещё лет десять назад.

Мысли мои более всего занимал некий горец, которого помянули в беседе удравший нищий и его знакомый. Я считал, что о горце следует рассказать Коршу, Захребетник отговаривал. По его мнению, информации было пока слишком мало, докладывать толком не о чем.