Материнский голос. Я вцепилась в её руки.
Комната плыла перед глазами: золочёный столбик кровати, край полога, светлая полоса на стене. Вместо дыма пахло сушёными травами и остывшим воском.
Мать сидела рядом, под красивыми глазами пролегли тени, а лицо немного осунулось от усталости.
Я тронула её щёку, не веря.
Кожа была тёплой. Под пальцами дрогнули губы.
— Ты здесь, — прошептала я.
И только услышав собственный голос, поняла, как он изменился. Слабый, хриплый, едва узнаваемый.
— Здесь. Куда же мне уйти? — улыбнулась она устало, зажимая в ладонях мою руку.
Я обняла её так крепко, как смогла.
Сил почти не было. Руки быстро отяжелели, но мать сама прижала меня к себе. Её коса соскользнула мне на плечо. В чёрных волосах блеснули серебряные нити.
Раньше я их не замечала.
— Тише, голубушка, — произнесла Саввична ласково. — Проснулась — и слава богам. Не надрывайся.
Няня стояла у изголовья с чашкой в руках. Платок съехал набок, под глазами залегли тени. На рукаве темнело пятнышко от какого-то отвара.
Я оглядела комнату. У окна стояла чашка с остывшим отваром, на столике — кувшин воды и блюдце с засохшими ломтиками яблока. В очаге тлели угли. На спинке кресла висело одеяло, а на подоконнике желтели цветы, давно срезанные и поставленные в серебряную вазу.
Это были мои покои. Не пепелище. Не развалины.
Утренний свет заливал стены и ложился на дубовые балки тёплыми полосами. За окном синело ясное осеннее небо.
— Как долго я спала?
Мать отстранилась, чтобы увидеть моё лицо.
Они с Саввичной переглянулись.
— Шесть дней и шесть ночей, — сказала нянюшка. — Иногда приходила в себя, пила отвар, снова засыпала. Лекарь говорил, что лихорадка после переохлаждения. Ты совсем ничего не помнишь, голубушка?
Я покачала головой.
В памяти остались отдельные осколки: мокрый плащ на плечах, гром, каменная стена, Вереск, который тяжело дышал рядом. И тёмно-зелёные глаза с черной каймой совсем рядом с моим лицом. Но стоило попробовать удержать этот образ, как он рассыпался.
— Я была больна?
— Ещё как, — проворчала Саввична. — То жар, то холод, то кликала Вереска, то просила отнести домой, хотя лежала в собственной постели.
Я опустила взгляд на свои руки.
Злата не сразу заметила, что я смотрю на неё.
Она стояла на верхней галерее, положив руки на резные перила. Солнечный свет ложился на её чёрные косы, на красные камни в венце, на щёки, раскрасневшиеся так, будто она только что поднялась по лестнице бегом.
А смотрела она на Радана.
Он в это время уже говорил с Вальмиром и улыбался.
Потом её взгляд скользнул в сторону, встретился с моим, и лицо её изменилось.