Она раздвинула занавеси, впуская в комнату прохладный воздух, и я получила несколько спасительных мгновений, чтобы склониться над чашей.
Вода коснулась лица, тёплая, мягкая, с едва ощутимой горечью настоя. Я прижала мокрые ладони к щекам и вдруг замерла.
Этими руками я вчера обнимала его.
Совсем просто. Не боясь. Не думая о силе, которая могла сделать их страшными.
Я медленно развела пальцы. Капли стекали к запястьям и падали в чашу.
— Не обожглась? — спросила Милуша.
— Нет.
Я взяла полотенце.
На спинке кресла всё ещё лежало синее праздничное платье. При дневном свете серебристые нити в ткани уже не мерцали таинственно, как возле огня, а поблёскивали ясно и холодно. На рукаве зацепилась крошечная золотая щепка — должно быть, от библиотечного кресла или резного края стола.
Я сняла её осторожно, словно это была драгоценность, и сама над собой смутилась.
Сегодня Милуша приготовила другое платье — мягкого серо-голубого цвета, с узкой тесьмой у горловины и длинными рукавами, собранными у запястий. Волосы она заплела в одну свободную косу, но несколько светлых прядей всё равно выбились возле висков.
Я не попросила убрать их.
Мне вдруг захотелось выглядеть не безупречно, не торжественно, не так, как полагалось царевне перед чужими глазами.
Мне захотелось понравиться одному человеку.
И эта мысль была настолько сладкой и настолько опасной, что я поспешила подняться, прежде чем она окончательно отразилась на моём лице.
Отец завтракал в малой солнечной палате.
После болезни ему всё ещё запрещали долго сидеть за государственными делами, и потому стол возле окна постепенно обрастал предметами, которым там прежде не было места: рядом с чашкой травяного настоя лежали свитки, возле блюда с печёными яблоками стоял ларчик с печатями, а на спинке соседнего кресла висел тёплый плащ, который мать велела держать под рукой.
Радомир смотрел на этот плащ с явным неудовольствием.
Утром я долго не могла справиться с застёжкой на рукаве.
Милуша уже дважды предлагала помочь, но я всякий раз отвечала, что справлюсь сама, и снова промахивалась тонкой петлёй мимо серебряной пуговицы. Пальцы словно разучились делать то, что прежде получалось без малейшего усилия.
— Дай-ка, царевна, — наконец сказала она, мягко отводя мою руку. — А то так и останешься до вечера собираться.
Я покорно подставила запястье.
Милуша улыбалась, но ничего не спрашивала. И я была благодарна ей за молчание, потому что любому вопросу сейчас грозило стать слишком точным.
За окном золотилось утро. Солнце ещё не поднялось над дальней грядой, однако верхушки гор уже светились, и тонкие облака, вытянувшиеся над ущельями, розовели с нижней стороны. В комнате пахло тёплой водой, чистым полотном и полынью, которую Саввична велела положить в сундук между дорожными вещами.