Несколько мгновений он смотрел на меня так, словно я наконец произнесла то, чего он ждал с самого начала.
Он медленно склонился ко мне, его губы почти касались моих, голова закружилась от близости с ним, от исходившего от него дурманящего жара.
— И что ты сделаешь, Мира? — прошептал Эйран прямо мне в губы. — Применишь свой дар?
Я промолчала.
— Этого ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты убрал руки.
Он коротко, зло усмехнулся.
— А я больше не хочу гадать, когда ты решишь исполнить приказ отца.
Эйран отпустил одно моё запястье, но вторую руку поднял и прижал к своей шее.
Под ладонью билась жила.
Живая.
Горячая.
— Давай, — сказал он тихо, его взгляд прожигал меня насквозь.
Я не помнила, когда перестала слышать крики.
Сначала они ещё преследовали меня в воздухе: крики матери, зов Вальмира, хриплый голос Ярослава, рёв драконов, треск огня и удары колокола, который бил тревогу над Высоким Венцом. Потом всё смешалось с шумом крыльев и ветра, растаяло в непрерывном гуле, похожем на далёкий рокот горной реки.
Я держалась за Эйрана.
Вернее, за его чешую — гладкую, горячую, неподвижную под моими ладонями. Невидимая сила удерживала меня между выступами его шеи, не позволяя сорваться в ледяную пустоту, но я всё равно боялась отпустить его.
Просто внизу больше не было земли.
Только тёмные ущелья, белые вершины и облака, разорванные крыльями.
Эйран летел молча.
Иногда его крылья вздымались, и тогда всё тело подо мной напрягалось, становилось упругим и мощным, будто сама гора оживала и несла меня сквозь ночь. От него исходил жар. Он пробивался сквозь чешую, согревал мои руки, колени, ступни. Тепло Эйрана мягко согревало меня, понемногу тревожные мысли отступили, моё тело окутала тихая нежность.
Я не заметила, как опустилась головой на чёрную спину дракона и, прижавшись щекой к горячей чешуе, уснула.
Мне снился дом, таким, каким я его помнила в далеком детстве, ещё до того, как у меня проявился дар. Дом, полный ослепительного света, смеха и радости. Мать была весела и беззаботна, Ярослав с Вальмиром целыми днями летали со мной на вельдранах в горах, качали меня на качелях и срывали дикие орехи. Мы были неразлучны и так счастливы.
А когда возвращался отец, дом наполнялся музыкой и цветом, словно через окна к нам прилетала радуга с гор. Глаза матери сияли от счастья, а на кухне пеклись самые ароматные пироги и пышки в честь возвращения государя из похода. В те дни тёмно-серые глаза отца смотрели на меня с восхищением и обожанием, в них ещё не было того пристального внимания и настороженности, которое появилось после проявления дара. Тогда я была для него просто любимой дочерью, а не идеальным оружием для убийства.