За ним летел зверь Гордея.
Третьего не было.
— Где же Радан? — выдохнула я, и сердце моё больно сжалось.
Я сбежала вниз по лестнице, обдирая ладонь о верёвочный поручень, и выскочила под свод площадки, когда они уже заходили. Вереска повело в крылене, он взревел и забился.
Вельдран Гордея сел грубо, и Гордей качнулся вперёд на шею зверя и удержался только левой рукой. Правый бок у него был мокрый от крови от плеча до пояса, и по кожаному наручу текло, и накапало на камень, прежде чем Вальмир успел подставить плечо.
— Воды и полотна, — бросил Вальмир дозорным. — Живо.
Я взяла Гордея под здоровую руку. Он был горячий и тяжёлый, и от него пахло железом и чем-то кислым, звериным.
— Где Радан?
Вальмир не ответил. Лицо у брата было серое, с мокрой полосой через лоб.
— Мы нашли каралию, — произнёс тяжело Гордей. — Я полез за зарослями, когда виверины пошли сверху. Одна ударила по моему вельдрану, я сорвался на уступ. Радан отвлёк её. Я выбрался, но часть травы потеряли. — Он провёл ладонью здоровой руки по лицу и посмотрел на появившуюся на ней кровь.
Я похолодела.
— Когда же он вернётся?
Гордей опустил глаза. Вальмир сжал губы.
— Вернётся, сестра. Радан ушёл к другой стороне склона. Там тоже растёт каралия.
— Но там виверины.
— Именно поэтому он остался.
Гордей попытался освободиться от руки Вальмира.
— Я могу вернуться.
Я не помнила, как Саввична увела меня из отцовских покоев.
В памяти осталась рука матери, тёплая после долгих часов у постели, её губы у моего виска и тихое обещание позвать, если что-нибудь переменится. Потом — длинный переход, где между каменными плитами лежал вечерний холод, чьи-то шаги впереди, желтоватый круг лампы на стене. Я шла, держась за Саввичнин локоть, хотя ещё утром уверяла всех, что совершенно здорова и могу провести в седле целый день.
Теперь собственное тело казалось непомерно тяжёлым. Под коленями ныло, плечи сводило от усталости, а ладонь, о которой я забыла возле отцовской постели, горела под чистым полотном.
— Ноги подымай, — негромко говорила Саввична. — Ещё немного, дитятко. Здесь порог.
В моих покоях уже топили печь.
Домна отодвинула ширму, за которой стояла широкая лохань; над водой поднимался пар, пахло распаренным льном и высушенными на летнем солнце травами. Милуша расправляла на постели чистую рубаху. Увидев меня, она поспешила навстречу и опустилась на колени, чтобы расстегнуть запылённые сапоги.
— Я сама, — попыталась возразить я.
— Сама ты уже налеталась, — сказала Саввична.
Она развязала пояс, сняла накидку, осторожно вытянула мою руку из рукава. На охряной ткани остались тёмные полосы от камня, у локтя зацепилась сухая травинка. Саввична сняла её двумя пальцами, посмотрела и положила на стол, будто и эта случайная травинка могла рассказать ей что-нибудь о том, где я была и чего не пожелала рассказать.