— Тебе весело?
— Очень. Я несколько недель слушал, как ты приказываешь всем вокруг беречь силы. Приятно убедиться, что есть человек, которому ты сам обязан подчиняться.
Мать положила Ярославу ещё кусок.
Спорить он не стал.
Я улыбнулась и потянулась к хлебу.
За столом всё было знакомым: голос матери, Вальмировы насмешки, отец, который не позволял слугам доливать ему мёд, пока не убедится, что всем подали еду.
Мне хотелось запомнить каждую мелочь.
Даже то, как солнечный луч лёг поперёк отцовской руки и осветил старый шрам у большого пальца и зеленый перстень в серебряной оправе.
— Четыре ладьи я пока оставлю у Нижних Врат, — говорил Хальвдан. — До первого льда.
Отец повернулся к нему.
— Зачем держать их так долго?
— Зерно само по реке не приплывёт. Осенью пойдут последние большие караваны. На обратном пути мои люди заберут раненых, которым легче добираться водой. Да и речные заставы пока не стоит оставлять без присмотра.
— Варские роды получили достаточно.
— Те, с кем мы встретились, — согласился князь. — Но я бы не доверял каждому кусту на берегу только потому, что за одним из них уже никого нет.
Отец усмехнулся.
Хальвдан разломил хлеб.
— Пусть твои дружинники побудут дома, Радомир. Мои постоят на реке. Провиант для них пришлю со следующим обозом.
— Хорошо. Сговорись с воеводой Нижних Врат. Место у пристани вам отведут.
Князь кивнул и спросил мать, сохранились ли в оранжерее деревца, которые он прислал прошлой весной.
Дальше я слушала вполуха.
Гордей поднял глаза.
Мне следовало отвернуться, но я продолжала смотреть.
Он едва заметно улыбнулся, и я вдруг поняла, что всё это время держу в пальцах кусочек хлеба, так и не поднеся его ко рту.
Злата толкнула меня коленом под столом.
Я положила хлеб на тарелку.
— Что? — шепнула я.
— Держите лицо, царевна, — хитро подмигнула она.
И мои щеки залила стыдливая краска.
Ристалище лежало на широкой горной террасе за восточными стенами Яснограда.
Серебряные крылья всё ещё хранили тепло моих ладоней.
Я несла их перед собой, словно от этого зависело, сумею ли сказать всё, что приготовила. В переходах зажигали светильники. Из нижних залов доносился звон посуды, пахло пряностями и горячим воском. Где-то смеялись женщины, расправляя праздничные полотна.
День ещё не закончился. Он всё ещё мог стать счастливым.
У дверей отцовских покоев меня встретил Ивар Хольм.
Мой телохранитель стоял чуть поодаль от стражи, положив руку на навершие меча. На тёмном рукаве виднелась светлая полоска пыли: он только недавно вернулся с ристалища.
— Государь в зале мозаик, — сообщил он.