У стены стояли двое дружинников.
— Тебя позвали, потому что ты слышала Ратибора на дворе Добрына, — сказал брат негромко. — Мне важно, что он говорил тогда, до того как понял, насколько всё серьёзно.
— Я помню.
— Если что-то покажется знакомым — скажешь. Если не уверена, тоже скажешь.
Я кивнула.
Он задержал на мне взгляд, словно только теперь заметил домашнее платье, наспех наброшенную накидку и распущенные волосы.
— Тебе холодно?
— Нет.
— Я распоряжусь затопить печь сильнее, — сказал Ярослав, открывая передо мной дверь.
В малой совещательной палате горели четыре светильника.
Их поставили низко, ближе к столу, чтобы свет падал на бумаги, а не на лица. От этого углы комнаты тонули в полумраке, резные звери на спинках кресел казались живыми, и тень от высокого подсвечника пересекала стену, как чёрная ветвь.
В очаге догорали поленья. Пахло дымом, кожей, чернилами и сырым сукном.
Ивар стоял возле стола.
Радан — у окна.
Я увидела его сразу, и сердце тут же пропустило удар.
Он повернул голову ещё до того, как я вошла, и на короткое мгновение всё остальное исчезло: стол, бумаги, чужой человек на скамье, даже тревога, которая привела меня сюда.
Ещё утром его руки обнимали меня среди цветов.
Сейчас он стоял неподвижно, в тёмном кафтане, застёгнутом до самого горла. Волосы были убраны со лба, и при неровном свете лицо казалось строже, чем в долине. Только зелёные глаза изменились, когда он посмотрел на меня: в них мелькнуло узнаваемое тепло, быстро спрятанное за сдержанностью.
Я опустила взгляд первой, надеясь, что никто не заметил моих покрасневших щёк.
После сегодняшнего разговора мне было трудно смотреть на него спокойно. Стоило встретиться глазами — и я снова слышала его низкий голос внутри себя: я заберу тебя с собой прямо сейчас.
Но здесь нельзя было думать об этом.
Ярослав указал мне место справа от себя.
Я села, поправляя накидку. Радан остался у противоположного края стола.
Между нами лежала раскрытая книга.
Рядом — серебряная пластинка на тёмном сукне, несколько листов с записями и узкий пакет, перевязанный шнуром.
Человек на скамье поднялся.
Он был немолод, с редкими волосами, зачёсанными назад, и длинными пальцами, потемневшими возле ногтей от чернил. На нём был добротный коричневый кафтан, но ворот сбился, словно его несколько раз поправляли дрожащими руками. Снятая шапка лежала на коленях, и он сминал её так усердно, что мех вывернулся наружу.
К рассвету у меня начали дрожать пальцы.
Я заметила это не сразу. Игла несколько раз прошла мимо крошечного отверстия в гранатовой бусине, и я сердито поднесла её ближе к свету, решив, что камень просверлен неровно. Но бусина лежала спокойно, тёмная, с густым красным огоньком в глубине, а игла в моей руке едва заметно ходила из стороны в сторону.