За окнами уже серело.
Лампа возле локтя горела тускло; на краю фитиля вырос чёрный загнутый лепесток. В печи потрескивали дрова, и каждый треск казался слишком громким в затихшей комнате. Милуша сидела на низкой скамье, опустив руки на колени. Иногда её голова склонялась, она вздрагивала и снова смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
На полу ещё оставались жемчужины.
Некоторые укатились под кресло, несколько застряли в ворсе ковра. Одна лежала возле моей туфли и поблёскивала всякий раз, когда пламя в лампе поднималось выше.
Я смотрела на неё и не могла заставить себя наклониться.
Подвенечный наряд тяжело лежал на коленях.
При дневном свете его светлая ткань казалась густой, тёплой, почти живой; сейчас, в предутренней полутьме, она потемнела до цвета застывших сливок. Чёрная отделка проходила вдоль рукавов и горловины, обрамляла переднюю часть платья. Прежде жемчуг освещал её мягкими россыпями, а серебряная нить соединяла бусины в тонкие ветви.
Теперь часть ветвей была оборвана.
На их месте проступали другие листья — длинные, острые, набранные из чёрного бисера и небольших агатовых бусин. Между ними я закрепляла гранаты. В свете огня они то казались почти чёрными, то вдруг вспыхивали изнутри, словно в каждом сохранилась капля жара.
Я успела переделать лишь небольшой участок возле груди.
Остальное платье всё ещё хранило прежний узор, и от этого выглядело странно: будто две разные женщины начали одну работу и ни одна не собиралась уступать другой.
— Положи иглу, голубушка.
Я подняла голову.
Саввична стояла у двери. На плечах у неё был наспех наброшен платок, волосы выбились из-под повойника. Я не слышала, как она вошла.
Милуша торопливо встала.
— Я говорила, — прошептала она. — Я просила…
— Знаю. Ступай умойся.
Служанка посмотрела на меня, словно ждала разрешения.
Мне стало неприятно.
Не от её взгляда — от того, что она боялась уйти без моего слова.
— Ступай, Милуша, — сказала я тише.
Она поклонилась и исчезла за дверью.
Саввична подошла к столу. Посмотрела на раскрытые шкатулки, на сорванные нити, на рассыпавшийся жемчуг. Потом медленно опустилась на соседний стул.
— Всю ночь?
Я отвела глаза.
— Не всю.
Няня взглянула на лампу.
Спорить не стала.
Протянула руку к моим пальцам, но я прижала ткань к себе.
— Ещё немного.
— Ты в иглу уже не попадаешь.
— Попадаю.
— Мира.
В её голосе не было строгости. Только усталость и такая знакомая нежность, что мне захотелось закрыть лицо руками.
Вместо этого я провела иглу через ткань.
Саввична наклонилась, подняла жемчужину возле моей туфли. Потом ещё одну. Несколько мгновений собирала их молча, складывая в ладонь, и я слышала, как тихо постукивают друг о друга маленькие круглые бусины.