Правда?
Конечно, надо сказать ему правду.
Я попыталась собрать мысль. Вспомнить, с чего следовало начать.
Но капля на его ресницах дрогнула, скользнула вниз по щеке, и я вдруг подняла руку, чтобы стереть её.
Он замер.
Под моими пальцами была горячая кожа.
— У тебя очень красивые глаза, — прошептала я, не до конца осознавая, что говорю.
Что-то изменилось в его лице.
Не сразу. Сначала лишь остановилось дыхание, потом чуть разжались губы.
— Мира…
— Я стараюсь не смотреть слишком долго.
Мне хотелось объяснить это правильно, чтобы он понял и больше не удивлялся тому, как быстро я отвожу взгляд при других.
— Особенно когда рядом кто-нибудь есть. Мне кажется, все сразу заметят.
Радан молчал. Напряжение между нами нарастало, стало густым, плотным, горячим.
Моя ладонь всё ещё лежала у его щеки, и я с невольной нежностью провела большим пальцем возле скулы. Он был так близко, так поразительно красив — с мокрыми прядями у висков, с тёмной щетинной тенью, едва проступавшей к вечеру, с напряжённым ртом, на который я никак не могла перестать смотреть.
— Что заметят? — вдруг спросил он, не сводя с меня пристального, жгучего взгляда.
Я улыбнулась, растерянная тем, что он не знает такой простой вещи.
— Как я смотрю на тебя.
Его пальцы ослабли.
— Царевна, я спрашиваю не об этом.
Я помнила.
Свадьба. Отец.
Чужое имя, которое всё время вставало между нами.
Но сейчас оно ничего не значило рядом с теплом его руки, с запахом дождя на его рубашке, с тем, как близко билось его сердце.
— Ты так чудесно пахнешь, — сказала я почти неслышно.
Радан медленно прикрыл глаза и сжал челюсть
— Сейчас дождём, — продолжила я. — И железом. Но всё равно тобой.
Он открыл глаза, словно собирая себя по кускам.
Тёплая зелень под тёмной каймой стала глубже, а взгляд — таким напряжённым, что я невольно замолчала.
— Я иногда узнаю, что ты рядом, прежде чем увижу, — призналась я. — Потом оборачиваюсь. И ты действительно там.
Я не понимала, почему говорю это вслух.
Где-то далеко, за этим спокойным, странным мгновением, жила прежняя я — та, которая спрятала бы лицо, покраснела, рассердилась на собственную откровенность. Но здесь мне не было стыдно. Слова, которые я столько раз удерживала, выходили легко, будто он уже давно имел право их слышать.
Радан убрал руку с моего подбородка.
Очень медленно.
Я могла бы отвернуться, но не отвернулась.
Он смотрел на меня так, словно каждое моё слово отнимало у него что-то необходимое для самообладания.
— Мира, послушай…— прошептал он хрипло.
— Когда ты целуешь меня, я не хочу уходить.
Он не договорил.
Я видела, как под мокрой тканью неподвижно застыла его грудь.