Я попыталась улыбнуться.
— А ты? Ты будешь счастлива, если я уеду?
Злата удивлённо посмотрела на меня.
— Я буду скучать. Ты знаешь об этом.
Она опустила взгляд на мои пальцы.
— Пока ты болела, я сама хотела приготовить тебе старинный отвар. Саввична дала мне травы и объяснила, как их заваривать. Я настояла, что справлюсь одна.
— Ты? — я улыбнулась.
И это Злата, которая даже косу не могла себе сама заплести?
— Не смейся, — обиделась она.
— Я ещё не начала, — весело хмыкнула я.
— Но собиралась, — в глазах Златы вспыхнули веселые огоньки.
— У моей матери сохранилась старая книга. Там были средства от жара. Я показала одно лекарю, он разрешил приготовить.
— И ты пошла на кухню?
— В травную. На кухне меня бы Домна выгнала.
Я представила Злату у очага, с закатанными рукавами и решительным выражением лица, и улыбнулась шире.
Она тоже засмеялась.
— Я всё сделала как велели. Процедила, перелила в кувшин, завернула ручку полотном. А потом так спешила к тебе, что у самого поворота зацепилась подолом.
Её лицо стало розовым. Я вздрогнула и сжала её пальцы.
— Надеюсь, ты не обожглась?
Я не помнила, как оказалась возле него.
Ещё мгновение назад между нами стояли кресло с высокой спинкой, стол, заставленный блюдами, мать в тёмном праздничном платье, а потом всё это осталось где-то в стороне, и я уже опускалась на колени, не чувствуя, как каменный пол ударил по костям.
Отец лежал на боку, неловко подвернув руку. Тяжёлая цепь сползла ему на плечо, одна из золотых пластин зацепилась за застёжку кафтана. Лицо, только что живое, чуть разгорячённое вином и разговором, стало чужим. Кожа вокруг губ посерела.
— Отец…
Я коснулась его щеки.
Она была тёплой.
Почему-то именно это испугало меня сильнее всего: он ещё был тёплым, ещё находился здесь, рядом со мной, а ответа уже не было.
— Отец, посмотри на меня.
Мать опустилась с другой стороны. Я услышала, как порвалась ткань её платья, но она даже не взглянула на подол.
— Радомир, — позвала она, подхватывая его голову. — Милый, ты слышишь?
Он попытался вдохнуть, но раздался лишь хрип.
Звук вышел глухим, сдавленным, будто в груди у него что-то мешало воздуху пройти. Я вцепилась в край его рукава, не зная, чем помочь, и подняла глаза на мать.
Никогда прежде я не видела её такой.
Из лица разом ушли и краска, и привычная мягкость. Губы приоткрылись, но она больше не звала его, только смотрела, словно боялась упустить слабое движение ресниц.
Ярослав оказался возле нас почти сразу. Опустился на одно колено, здоровой рукой расстегнул отцовский ворот и обернулся к столпившимся людям.