А затем она развернулась — легко, плавно, — и ушла вглубь зала, оставляя за собой шлейф едва уловимого аромата лаванды.

Геракл смотрел ей вслед ну как влюблённый дурачок. О боже, вы не представляете, каково мне это осознавать, что дядька с достаточно большим послужным списком как влюблённый дурачок-девственник смотрит на неё.

— Я убеждён, что они хорошие люди, — сказал он, когда за ней закрылись двери. Голос его звучал твёрже, чем я ожидал.

— Ясно, — хмыкнул Автолик, выходя из тени и вставая рядом. — И кто тебя убедил? Царь или его дочь?

Он скрестил руки на груди и посмотрел на Геракла с лёгкой усмешкой. Я за эти пару дней узнал Автолика достаточно, чтобы понимать, какой он человек — прагматик до мозга костей, верящий только в то, что можно пощупать или взвесить на ладони.

— Никакое золото не сравнится с женской грудью, — съязвила Аталанта, и хотя она старалась говорить язвительно, я заметил в её голосе оттенок ревности. Она стояла, прислонившись плечом к каменной колонне, и её взгляд был устремлён на ту самую дверь, за которой скрылась царевна.

— Но золото не стареет, — парировал Автолик, и в его словах прозвучала вся его философия.

— Именно поэтому я удвоил цену, — ответил Геракл, и на его лице наконец появилась до безобразия довольная улыбка — такая лыба могла бы быть у кота, запертого на заводе сметаны на всю свою оставшуюся жизнь. Вот такая самодовольная улыбка была у него.

Я не сдержался и хмыкнул, а затем заговорил, глядя на него со смесью уважения и иронии:

— Я что-то не слышал, как ты поднимал вопрос цены. Или у меня уже начались проблемы со слухом на старости лет?

Геракл ухмыльнулся, подошёл ко мне и хлопнул по плечу — так, что я едва устоял на ногах.

— Не переживай, Ахилл, — сказал он. — Я всегда знаю, когда и сколько просить. И я попросил столько, что они запомнят этот пир надолго.

Мы рассмеялись — коротко, но искренне. Даже Аталанта позволила себе кривую улыбку, хотя тут же отвернулась, делая вид, что рассматривает ночной горизонт.

А я снова посмотрел вниз, на лагерь беженцев.

Где-то там, в темноте, ребёнок перестал плакать. Или просто устал. Ветер стих, и стало слышно, как в одной из палаток кто-то тихо поёт — протяжно, почти без слов. Старуха, сидящая на камне, так и не поднесла чашку к губам. Солдат без руки тупо смотрел в костёр, и в его глазах не было ничего, кроме пустоты.

Я стоял на балконе, вдыхал холодный ночной воздух и смотрел на ясную полную луну. Она висела над горизонтом огромным серебряным щитом, заливая лагерь беженцев призрачным, почти болезненно-бледным светом. Внизу потрескивали костры, где-то кашлял ребёнок, и тишина казалась тягучей, как смола.