Генерал недовольно поджал губы, когда я хмыкнул, но промолчал. Похоже, слова о магии были для него слишком серьёзной темой, чтобы обсуждать их с кем-то, кто проявляет скептицизм.

— А вы сами их видели? — спросила Аталанта, и её голос прозвучал вызывающе. Она смотрела прямо на генерала, как будто хотела уличить его во лжи.

— Да, мы их видели, — ответил генерал, и я заметил, как на его лице мелькнула тень раздражения, но он быстро подавил её. — Они нападают на наши сёла. Я сам видел, как они поджигали дома и уводили людей.

Геракл молча слушал. Он сидел неподвижно, сложив руки на столе, и смотрел прямо перед собой — так, будто пытался разглядеть что-то на дне пустого кубка. Я знал это выражение лица Геракла: он сейчас собирал информацию, прокручивал её в голове, прикидывал силы — потянем ли мы это задание или нет. Обычно после этого наступало небольшое затишье, в котором он всё хорошо обдумывал, и только потом принимал решение. И хоть я видел такое его выражение лица всего пару раз, мне этого хватило, чтобы запомнить его.

Царь Котис поднялся, отодвинув тяжёлое кресло, и, чуть опираясь на посох, который я раньше не видел у Котиса, направился к выходу из зала.

— Пойдём, Геракл, — сказал он негромко, но так, что его голос прозвучал на весь зал. — Я покажу тебе, сколько горя принёс нам этот проклятый Резус.

Он уже стоял у высокой двери, ведущей на балкон, когда мы, переглянувшись, поднялись следом. Слуги расступались перед нами, опуская глаза. Кто-то из них — молоденькая девушка с дрожащими руками — едва не выронила кувшин с вином, и я услышал, как её старшая коллега зашипела что-то на ухо.

Мы всей компанией вышли на балкон.

Меня встретил резкий порыв ветра с примесью дыма, сырости и ещё чего-то, что я не сразу смог определить. А потом я понял — это был страх. Ну ладно, я утрирую, но на воздухе реально витал тяжёлый, кисловатый запах, которым пропиталась земля внизу.

А затем я увидел внизу.

Лагерь беженцев раскинулся у самых стен города — сотни грязных шатров и навесов, кое-как сколоченных из обломков телег, рваной ткани и сухих веток. Между ними бродили люди. Я разглядел старуху, сидящую на камне с пустым взглядом, — она держала перед собой глиняную чашку, но казалось, забыла, зачем она ей нужна. Рядом плакал ребёнок, прижимаясь к измождённой матери. А чуть дальше, у самого костра, сидел мужчина без левой руки — культя была грубо перевязана, и ткань насквозь пропиталась кровью.

Ветер доносил запах горелой соломы, сырой земли и — едва заметно — крови.

— С каждым днём всё больше беженцев, — сказал Котис, и его голос дрогнул. — Искалеченных, израненных, обезумевших от ужаса. Воины Резуса не оставляют после себя ничего живого.