Договорив, я пришпорил коня и поскакал к троянским воротам.

Стук копыт гулко разносился по пустынной полосе между нашей стоянкой и городскими стенами. Ветер трепал мои волосы, солнце слепило глаза — хоть это и было терпимо, но всё равно не очень-то приятно. За моей спиной, привязанное к седлу, болталось тело Гектора, кое-как завёрнутое в ткань. Сильный запах уже чувствовался даже на ветру.

Я остановил коня на расстоянии прямого полёта стрелы от ворот. На стенах уже заметили движение — замелькали фигуры, кто-то указывал в мою сторону пальцем. Одна из фигур сорвалась с места и убежала внутрь города — видимо, за начальством.

Я сложил ладони рупором и заорал так, чтобы меня услышали даже на самой высокой башне:

— Я — Ахилл, сын богини Фетиды и смертного царя Пелея! Я пришёл, чтобы вызвать на бой Париса, сына Приама, зачинщика всей этой войны! Я хочу увидеть, в чём же заключалась самоуверенность Париса, что он так бездумно развязал эту войну!

Спешившись, я снял с лошади труп и бросил его на песок.

— Если Парис не выедет, — продолжил я, — я сброшу тело троянского царевича Гектора в яму с отходами и сожгу его! Но если Парис выедет, то даже в случае моей победы я клянусь своим именем — вы получите тела ваших царевичей обратно.

Я замолк. Сделал я всё, что мог. Оставалось мне только ждать их реакции.

И — к моему удивлению — ждать пришлось недолго. Минут через двадцать троянские ворота со скрипом открылись.

Из них сразу же вышел Парис.

Одет он был в доспехи — красивые, блестящие, и они были явно парадные. Я от этого немного охренел: ибо этот недоумок пришёл на дуэль в парадных доспехах. Куда смотрел его отец и его ближнее окружение, что позволили выйти этому придурку в парадных доспехах на бой? Ну, или его ближний круг просто хотел избавиться от этого придурка, который и так много дел наворотил, а им теперь приходится их разгребать. Хотя свои мысли я никак не озвучил — мне же лучше, прочность его доспехов явно будет не дотягивать до нормальной боевой брони. Ещё из интересного: меч висел на поясе, и, кажется, тоже был парадным — ибо ножны и рукоять меча были красиво украшены. Копьё в его руке, к счастью для моего психологического состояния, было всё же полноценным боевым. Вот только держал он своё копьё так, будто впервые в жизни взял его в руки. Да и как-то неуверенно он держался.

Он подошёл ко мне на расстояние вытянутого копья и остановился передо мной. Глаза его сильно бегали — то на меня, то на тело брата, валяющееся на песке позади меня.

— Перед тем, как мы начнём, — сказал Парис. Голос у него слегка дрожал, хотя он явно пытался этого не показывать. — В случае твоей победы… ты отдашь наши тела с братом обратно в Трою? Верно?