Сейчас всё же мне было не до просмотра уведомлений. Я не мог позволить себе расслабиться, открыть интерфейс и вдумчиво в него вчитываться. Нужно было как можно быстрее вернуться на корабль и уплыть на родину. Пока Агамемнон не опомнился. Да и пока его лазутчики не донесли ему, что Ахилл вернулся к Трое и устроил представление у ворот.

В принципе, это никак не сказалось бы на моей репутации — даже наоборот, могло её значительно поднять. Всё же я вызвал на дуэль Париса и, победив, вернул тела царевичей троянцам. Но это могло спровоцировать Агамемнона на действия. А я не был уверен, что смогу справиться с парой сотен, а может, и тысяч лично верных ему воинов.

Да, я силён и крут. Но не зря же есть поговорка: «И льва толпой можно взять». Воины Агамемнона вполне способны измотать мою ауру, а потом и добить. Сейчас лишний раз провоцировать его не хотелось. Тем более после моего публичного унижения при огромной толпе знати и простых воинов. Да, я был уверен, что кучу народа перебить смогу, но просто не хотелось так играться с судьбой, тем более со своей.

Поэтому я сейчас очень быстро скакал обратно. Песок летел из-под копыт моего коня очень активно.

Через пару минут езды мои воины уже виднелись на берегу — готовые к отплытию в любой момент по моему приказу. Корабль стоял с опущенными в воду вёслами. Увидев меня, десятник махал мне рукой.

Когда перед глазами отчётливо стал вырисовываться корабль, я замедлился. А затем чинно и благородно въехал на стоянку. Не к лицу великому воину куда-то спешить. Он тут — самая большая жаба, и он же — царь положения. Ведь он сильный, могучий, сын настоящей богини. Рушить этот образ перед своими воинами было нельзя, и тем более нельзя его рушить перед своими самыми верными воинами — ибо это может печально кончиться для меня.

Я въехал на трап — доски прогнулись под тяжестью коня, — и мирмидонцы тут же начали отталкивать корабль от берега.

Передав коня одному из воинов, я направился в свою каюту. Хотя это сложно было назвать каютой. Просто небольшая комнатка — едва ли два метра в длину. Тут максимум можно было лечь, и то ноги бы упирались в переборку.

Внутри, на грубо сколоченной скамье, сидела моя пленница.

Брисеида смотрела на удаляющийся берег Трои. Взгляд у неё при этом был очень уж грустный — да и во всём её взгляде я ничего кроме грусти не видел, хотя ожидал там увидеть гнев, ну на крайний случай злость. Но он был у неё только грустным. Как у человека, который прощается с чем-то очень важным для себя. Может, она так прощалась со своим домом. Может, со своей прежней жизнью, которой больше у неё не будет.