— Иди в мой кабинет. Мне надо с тобой поговорить.
В… кабинет? Ох боже...
Я цепенею, внутри все колюче вибрирует…
А потом становится хуже. Он усмехается, его взгляд как-то игриво и хитро зажигается, и Марат тихо добавляет.
— Ты же знаешь, где мой кабинет, да?
Невольно расширяю глаза и сглатываю — его улыбка становится еще более говорящей. Она ставит диагноз. Тот, что уже из памяти не сотрешь: он знает, он видел, и он прямо сейчас кидает тебе это в лицо.
Провоцирует.
Видимо, в этом доме сегодня все друг друга так или иначе провоцируют: я — Анну на вранье; Анна — мужа на измену; Марат — меня… не знаю на что. И одновременно страшно узнать, и одновременно хочется.
Вот что у меня на уме, но я молчу. Киваю только коротко и иду к двери в конце коридора, судорожно прикидывая, что ему скажу, а главное, как объясню свое поведение…
Нет слов, чтобы описать, насколько неловко быть в этом кабинете на самом деле.
Их просто нет.
Я неприлично, глупо долго стою у двери и вовсе не решаясь сделать шаг внутрь. Просто смотрю.
Кабинет у Марата красивый.
Конечно, в ту ночь мне было совершенно точно не до того, чтобы разглядывать интерьер, да и сейчас я этого делать не хочу.
Но стою.
Но разглядываю.
Кабинет выполнен в темном дереве, при этом стены не давят, а как будто наоборот дарят огромный простор. Обычно все наоборот, я это знаю, но то ли у меня голова кружится, и потому я придумала себе какой-то кружащий космос, то ли все дело в том, что это кабинет Марата. Он для меня глубже того самого космоса, как бесконечная загадка или уравнение, которое имеет сотню разных решений.
Тайна.
Да, это его эквивалент, который кроется в глазах и поступках, в словах, в каждом движении. Я готова оды слагать тому, как этот мужчина просто передвигается! Настолько по-кошачьи, грациозно это выглядит со стороны. Экий тихий, спокойный, но при этом до бесконечности опасный хищник. И кабинет передает весь его характер.
Вот что в этой напудренной, напомаженной квартире есть от него — его кабинет; где огромный стол с разлитым «океаном» внутри — это он; где картина не стене с бесконечно внушительным прибоем — это он; где кресло из черной кожи — это тоже он. Запах этой самой кожи, сигарет, дорогого виски в хрустальных бокалах — это он; и немного остроты, сладости в балансе, и совсем слегка кислинки — он, он, он.
Боже…
У меня коленки подгибаются, пока я прижимаюсь спиной к двери, глядя на то самое кресло, где он сидел в ту самую ночь. Роковую в своем прекрасном безумии. Ту ночь, когда я окончательно поняла, как глубоко проросла в Марата. Точнее, он в меня, конечно же.