Мы спускались по железной лестнице в подвальный уровень. Температура упала еще градусов на пять. Здесь пахло только сыростью и железом. Я нашла то, что искала: бетонную комнату с массивной стальной дверью. Когда-то здесь хранили документацию или инструмент. Теперь это была идеальная клетка для приманки.

Я установила модуль «цифрового призрака» на металлическую трубу, чтобы антенна лучше ловила сигнал. Планшет показал устойчивую связь. Зеленая точка на карте промзоны замерла, изображая нас, засевших в укрытии.

— Здесь, — сказала я Артему. — Ты будешь сидеть здесь. Дверь я не закрою до конца, оставлю щель. Когда он придет, его цель — ты. Он войдет, увидит тебя, сосредоточится. А я буду здесь.

Я указала лучом фонаря в угол за дверью, в глубокую тень, где стена образовывала естественную нишу. Расстояние — два метра. Мгновенный рывок.

Я сняла с себя куртку. Под ней осталась темная, обтягивающая тактическая водолазка. Кобура с револьвером сидела на поясе справа. Я проверила оружие, привычным движением откинув барабан, убедившись, что все пять патронов триста пятьдесят седьмого калибра на месте. Заряжала я его в конспиративной квартире, но ритуал проверки успокаивал нервы. Револьвер — это не просто инструмент. Это продолжение руки. Мысленное рукопожатие с самим собой. Все в порядке. Я готова.

Достала из рюкзака плоскую кобуру и переложила в нее револьвер. Теперь он был у меня на груди, под мышкой, для более быстрого и скрытного хвата в тесноте. В карман брюк положила складной нож с фиксатором лезвия. Не оружие дальнего боя, но на ближней дистанции — смертоноснее пистолета.

Я дала Артему телефон. Он взял его, и я увидела, как по его лицу пробежала судорога. Он смотрел на малиновый чехол, будто видел в нем отражение всего своего сломанного мира. Его трясло теперь по-настоящему — мелкой, ознобной дрожью. Это была не игра. Это был крах. Яркая, умная, страстная Лидия, которая смеялась его шуткам, спорила о статьях, делила с ним постель… она была лишь обложкой. Под ней — холодный, расчетливый механизм, готовый перемолоть его жизнь в труху. И сейчас ему предстояло говорить с этой обложкой, притворяться, что не видит механизма. Использовать свою боль, свой шок, свою растерянность как наживку. Это была самая грязная часть нашей работы. Не стрельба, не погони. А манипуляция человеческим сердцем. Ты берешь чужую трагедию, вскрываешь ее, как консервную банку, и используешь содержимое, чтобы заманить хищника в капкан. Никакой чести. Только эффективность. Я смотрела на его белое лицо и думала, что после сегодняшнего дня он уже никогда не будет прежним. Я спасу его тело. Но его душу, его веру в людей — убью своими же руками. Иного выбора не было.