Старые советские промзоны — это не просто заброшенные фабрики. Это памятники паранойе и стратегическому мышлению прошлого века. Их строили с оглядкой на возможную войну, с толстыми несущими стенами, сложной геометрией внутренних пространств и коммуникациями, продуманными до абсурда. Холодильные цеха — отдельная песня. Их возводили как бункеры: монолитный бетон, минимум окон, система внутренних переходов, рассчитанная не на комфорт, а на сохранение холода. Идеальная ловушка для снайпера. Сергею Ковальчуку, привыкшему работать с дистанцией, с чистыми линиями огня, это место должно было казаться кошмаром. Здесь не было перспективы. Не было доминирующих высот. Только лабиринт из бетона и тени, где главным оружием становился не оптический прицел, а слух и умение драться в темноте на расстоянии вытянутой руки. Здесь его преимущество превращалось в недостаток. А мой недостаток — необходимость идти в ближний бой — становился единственным шансом.

Я свернула в узкий проезд между двумя кирпичными корпусами. Грунтовая дорога была усыпана битым стеклом и осколками кирпича. В конце проезда, как черный монолит, высилось здание, которое я искала, — Холодильник № 3. Его контуры угадывались скорее как провал в ночном небе, прямоугольная масса, поглощающая даже слабый свет звезд.

— Мы здесь, — сказала я, глуша двигатель.

Артем молчал весь путь. Он сидел, уставясь в боковое стекло, но я сомневалась, что он что-то видел. Его взгляд был обращен внутрь, в тот ад, который я ему открыла в задымленной столовой. Теперь предстояло превратить эту боль в инструмент.

Я открыла дверь. Воздух пах ржавчиной, сыростью и чем-то химически сладким — следы разлагающейся изоляции. Достала из рюкзака тактический фонарь с красным светофильтром. Красный луч не слепит и не демаскирует на расстоянии. Он выхватил из темноты массивные металлические ворота с облезшей табличкой.

— Выходи. Тихо.

Он послушно вышел, пошатываясь, будто после долгой болезни. Я повела его не к главному входу, а вдоль стены, к техническому проему, некогда заваренному решеткой, которая теперь висела на одном болте. Пространства было достаточно, чтобы протиснуться.

Внутри пахло еще сильнее — застоявшейся водой, плесенью и холодом. Не живым морозом, а тем космическим холодом, что остается в бетоне, когда умирает машина, его порождавшая. Я провела лучом по помещению. Высокий потолок, заросший паутиной, ряды массивных стальных стеллажей, уходящих в темноту. В воздухе висела пыль, медленно кружащаяся в луче фонаря. Идеально.

Мы остановились в небольшом бетонном отсеке, похожем на подвал, — бывшей комнате для обслуживающего персонала. Здесь было относительно сухо и не было сквозняков. Я поставила рюкзак на покрытый граффити верстак.