— Все по списку. Клиент передан заказчику в полной сохранности. Ликвидатор нейтрализован, доказательства изъяты. Заказчик предавшей стороны — в распоряжении следственных органов. Финансовый документооборот закрыт.

Он взял флешку, воткнул в боковой разъем ноутбука, бегло пробежался глазами по экрану.

— Ковальчук. Да, знакомая фамилия. Дорогое удовольствие для «Кавказстроя». Хорошая работа. Бонус будет на счету к вечеру.

Он вынул флешку, положил в ящик стола. Потом открыл кейс, быстрыми, точными движениями собрал Ruger, проверил затвор, спуск, магазин. Все было чисто, ухожено, готово к следующему применению.

— Оружие в порядке. Сдаете на хранение?

— Да. До следующего раза.

Он кивнул, закрыл кейс и поставил его в сейф, встроенный в стену. Щелчок замка прозвучал глухо и окончательно. Как точка в предложении.

— Отдыхайте, Охотникова. Новый контракт будет не раньше чем через неделю. Если, конечно, вы не решите продлить отпуск.

— Поняла. Свяжусь.

Я вышла из кабинета, ощущая легкую странность. Как будто сняла невидимый, но очень тяжелый рюкзак. Формально я была свободна. Осталось только убедиться, что за мной не потянулся цифровой «хвост». На улице я села на лавочку у входа в деловой центр, достала свой основной, защищенный телефон и вызвала Диму через зашифрованный мессенджер. Он ответил почти сразу, но не видео, а голосом.

— Жень! Ты где?

— Москва, окраина. Все чисто с твоей стороны?

— Абсолютно. Лидия Воронцова официально задержана по статье двести восемьдесят пять, часть четыре, плюс двести девяностая. Сидит в следственном изоляторе, никаких контактов с внешним миром. Ее «дыра» благополучно взломана, все записи сохранены, переданы куда надо. Цепочка от нее до Ковальчука и до бухгалтера «Кавказстроя» восстановлена полностью. Дело пахнет… Тьфу, дело очень громкое. Твой журналист станет звездой судебных хроник.

— А следы? Наши следы в этой цифровой паутине?

— Стерты в ноль. Я прошелся по всем точкам соприкосновения. Твой телефон, переписка, маршруты — все замыто дезинформацией и фантомными данными. Если кто и полезет, упрется в стену из легированных российских серверов с непрошибаемым аудитом. Отдыхай.

Я почувствовала, как окончательно расслабляются плечи.

— Спасибо, Гром. Ты лучший.

— Знаю. А ты — живая. И это главное. Кассету с тем индийским фильмом я тебе еще не нашел, но я помню.

— Ищи, — улыбнулась я. — Обнимаю.

— Давай.

Связь прервалась. Теперь все. Концы в воду. Можно было возвращаться домой. Я поймала следующее такси до Казанского вокзала, купила билет на ближайший скорый до Тарасова. Поезд отправлялся через час. Я засела в зале ожидания, купила бутылку воды и бутерброд, который даже не стала есть, просто держала в руках, наблюдая за людьми. Москва кипела вокруг, но меня это не касалось. Я мысленно уже была там, в своем провинциальном Тарасове. Интересное дело: после Кавказских гор, после промзон Владикавказа с их ржавыми ангарами и разбитыми дорогами, после всей этой первобытной, грубой реальности борьбы и выживания мой родной город казался каким-то декоративным, бутафорским. Слишком чистые улицы, слишком аккуратные клумбы, слишком мирные лица прохожих. Как будто я вернулась не в реальный мир, а на съемочную площадку идиллического сериала, где никогда не стреляют, не предают и не умирают на холодном бетоне. Эта хрупкость, эта ненастоящая благополучность теперь вызывали у меня не умиление, а легкую фоновую тревогу. Как будто я знала, что за этой красивой картинкой скрывается та же самая подноготная — алчность, страх, насилие, — только тщательно замазанная штукатуркой и зеленой краской. И от этого было не по себе. Горы не лицемерили. Промзона не притворялась. А здесь… здесь нужно было снова включать хамелеона, играть в нормальную жизнь. И это иногда утомляло больше, чем бой.